Я тебя куплю

— Не уверен, что хочу знать, почему.

— Это гадко… — признаюсь, так и стоя на коленях, не находя в себе смелости поднять лицо. — С этим пятном жить противно… А она узнала…

— Это нельзя простить.

— А ты бы простил ее за подобное?

Его голос словно маслом смазывает мои заскрипевшие нервы. Глотком свежего воздуха наполняет грудь, заводит чертов мотор в ее центре.

Поднимаю лицо и вижу его снисходительную улыбку.

Да, я бы простил. Все бы ей простил. Потому что люблю. Больше жизни люблю!

— По глазам вижу, — шире улыбается дядя.

 — Я, сынок, такую страсть, как у вас, лишь раз в жизни видел. Между Настей и Захиром. Он от того ее смерть и не вынес. Она опустошила его, уйдя. Я часто думал, почему он оставил тебя — единственную связь с ней, ниточку. С годами стал понимать. Ты его убивал. День за днем. Напоминанием о ней. Ты же не знаешь, как все было… — Его ладонь снова скользит по моему плечу. — Она за Чеховским замужем была, когда с Захиром познакомилась. За богатым, жестким человеком, один взгляд которого замораживал. Все его боялись, только не Настя, только не Захир. — Еще одно скольжение руки — отцовское, согревающее. — Чеховской угрожал им. Запугивал Настю, что, если уйдет, Ромку никогда не увидит. Но Захир не останавливался, добивался ее. Даже если бы земля разверзлась и поглотила его, он нашел бы способ вернуться к своей докторше…

Докторша… Прямо как медсестричка…

— Ничего Чеховской так и не сделал. Ушла она. Однажды собрала Ромку и ушла. К бедному, но настойчивому и по уши влюбленному Захиру.

Чеховской его нутром ненавидел. Называл его слабаком, а на деле сам им был, раз не сумел свою женщину удержать, назад отвоевать. Ромку забрал, надеясь, что она обратно приползет. Не приползла бы. Адвокатов, судей на уши бы подняла, а сына бы вернула. Но заболела. Их с Захиром счастье было недолгим, но ярким. Все вокруг полыхало. И от этой большой любви родился ты, Камиль. Плод такой страсти элементарно не может не уметь любить по-настоящему и не верить в чудеса.

— Чеховской презирал Асманова, но забрал меня из детского дома? — хриплю каким-то чужим тихим голосом.

— Искупление, Камиль. Я когда пришел к нему и попросил отдать тебя мне, знаешь, что он сказал? Он винит себя в недолгой жизни Насти. Не давал ей покоя. Думал, жесткостью и деньгами все можно решить. Оказалось, не все. Его детки-то в него натурой пошли. А ты другим был. Копией Насти. Бездомных котят домой таскал, бродяг подкармливал, за слабых в школе заступался.