Я тебя куплю

Но не сломанное ребро. Сердце ноет. Засыхает. Стонет. Увядает. Как недавно распустившийся цветок, который сорвали с куста и швырнули в помойку.

Она настояла на этом разговоре, чтобы помирить нас с отцом. И этот на первый взгляд совсем безобидный совет вылез ей боком. Себя в жертву принесла.

Да, девочка, я все помню. Каждое твое слово, движение. От твоей улыбки звезды сияют ярче. От твоей настойчивости мурашки по коже. Знал же, что запачкаешься, но не остановился. Не смог. Очаровала ты меня. Как никто. Никогда.

Ствол упирается в поясницу, обжигая и напоминая, какое я ничтожество.

Судья, присяжный, палач.

В голове каша. В чем моя сила? В чем слабость?

Последние слова, что я услышал, сидя в клетке, как животное, загнанный зверь, ожидающий своей участи.

Позаботился. Но как? Раньше считал, что все сделал правильно. Азизу не приходится вздрагивать и бояться. Он сам стал грозой. И мишенью. Разве это называется «позаботился»? Я сам увяз и его за собой потянул.

Торможу прямо посреди дороги под громкие сигналы машин.

Пальцами цепляюсь в руль и ору в никуда. Просто глотку раздираю. Ненавижу. Всех ненавижу. Асманова, Адель, тех скотов, что убили моих корешей, Чеховского, Римму, всю эту преступную братию, свою поганую, никчемную жизнь… И только ее… Мою медсестричку люблю. Остатками души, единственным живым кусочком сердца. Люблю.

Нельзя мне сейчас к Фазе. Убью же пацана не за хрен собачий. Ему еще жить да жить. Многого добьется, если таких же ошибок не натворит.

Разворачиваюсь прямо на проезжей части, гоню обратно.

Сворачиваю, пулей рассекаю улицы, с визгом припарковываюсь у ресторана дяди Наиля.

В кухню врываюсь, наплевав, что в куртке. Его повар и официанты жмутся к стенам. Сам дядя откладывает ложку, так и не попробовав соус.

— Где она?! — ору рыком.

Он кивает своим работникам, хватает меня за локоть и тащит в подсобку. Толкает, силясь сдвинуть с места, закрывает дверь и шипит:

— Ты совсем обезумел, глупый мальчишка?! Персонал и так не дышит, когда твои ребята тут обедают. А теперь ты с пистолетом к нам врываешься?!

Только сейчас соображаю, что снова пушку в руке сжимаю.

Она выскальзывает, с грохотом падает на пол, туда же опускаюсь и я. Свесив голову, трясусь всем телом. Не выдерживаю, раскисаю. Начинаю плакать, как ребенок.

— Я потерял ее… — бормочу почти бессвязно. — Потерял… Навсегда… Она не вернется… После такого точно не вернется…

Что-то проворчав, дядя подставляет ко мне табуретку и садится. Тяжелой рукой гладит меня по плечу и вздыхает.