Я знаю, что видел

Проваливаюсь в яму безвременья; оттуда видится, что сегодня, вероятно, и есть тот день, когда я должен буду сделать свои последние шаги. Хороших новостей я никогда не ждал. Самого наличия у меня пластинки после стольких лет уже достаточно, чтобы осудить меня, однако я все равно потрясен этим известием. В телефоне – тишина, а в ушах начинает звенеть.

– Отпечаток бы к этому времени уже стерся, – продолжает она. – Но если речь об обычном отпечатке. Отпечаток потного пальца сохраняется на поверхности до нескольких дней, – заявляет она, – но только это не ваш случай.

Ваш отпечаток был заметен.

«Ваш отпечаток». Мой отпечаток.

В висках бьет адреналин, хочется бросить трубку, но вместо этого я молча сползаю на пол. Тишина вновь сгущается, заволакивая мои уши. Доносится низкий гул, он понемногу нарастает. Вскоре гул уже такой громкий, что тишина в моей голове, словно мячик, скачет от одной стены к другой.

Шагаю все быстрее, пока чуть ли не перехожу на бег. Прорываюсь напролом – люди на тротуарах рассыпаются передо мной.

Слышу собственный голос – стиснутый, исцарапанный – ору на прохожих. «В сторону! В сторону!» – кричу я, прорезая толпу.

Все неправильно. Передав полиции тот самый единственный вещдок, я остановился, сдался, признал вину. Так чему же теперь удивляться? Правда же в том, что даже сейчас, собственноручно вручив улику полиции, я не уверен, где в этой истории я, а где – моя наспех залатанная память.

Не позволю этой разрухе в мыслях порушить и мою решимость выполнить задуманное.

Что-то похожее уже случалось ранее, с Рори.

Когда он прыгнул. Ясно помню, что я почувствовал, когда узнал. Будь я рядом, то, вероятно, смог бы его остановить. А теперь, возвращаясь к этим воспоминаниям, я осознаю, что был там. Я помню, как все свершилось прямо у меня на глазах.

Мы стояли на балконе. На Лондон уже опустилась ночь, однако там, высоко над землей, почему-то все еще было светло. Светло не в смысле освещения, но ясно. Чувствовалась какая-то чистота.

Он держался за перила, сверкая в ночи белыми костяшками.

Возможно, он был пьян. А я стоял рядом в облаке черного гнева. Он сказал что-то мне, а я – ему, чем вывел его из себя.

А он просто пил и сглатывал все, что мог бы ответить. Если вообще хотел отвечать.

– Ты можешь желать мне смерти, – наконец произнес он. – Но я не умер. Я здесь. Я все еще твой брат. И все еще тебя люблю.

Глаза у него, должно быть, покраснели – точно покраснели. Они наполнялись водой – из-за ветра, который гулял на высоте.