Я знаю, что видел

Но когда вы добавляли ее имя, вы согласились с тем, что закрыть счет можно лишь при наличии обеих подписей.

Я бросил взгляд на телефон, надеясь, что хотя бы он проявит сочувствие к моей растерянности.

Я задумался на мгновение, совершенно не понимая, что же мне делать.

– Могу ли я, скажем, снять наличными столько, сколько захочу?

– Да, сэр, ограничений по снятию наличных нет. За исключением сумм в долларах, превышающих десять тысяч, – в таком случае вам необходимо заказать наличные за неделю до даты снятия.

– Отлично. Заберу все. Приду через неделю. С сумкой.

Она затараторила что-то в ответ, но я тут же отключил и убрал телефон.

Снова пытаюсь уснуть, однако в спальне слишком тепло для меня, и я спускаюсь вниз, на кухню, где прохладнее. Подойдя к раковине, беру посуду и начинаю мыть. Окно в сад так хорошо отражает темноту, что превращается в зеркало. Бросаю взгляд на свое лицо. Тут и там глубокие морщины – не знал о них раньше, когда представлял себя. И седина в волосах появилась – ее тоже не замечал.

Зато глаза. Глаза кажутся моложе, чем возраст, на который я себя ощущаю. В них я вижу себя в молодости. Мелькают воспоминания о детстве. Под слоями жизни все еще скрыта невинность или что-то еще. Может, уязвимость. Передо мной стоит тот самый мальчик, и мне хочется его обнять.

Надо поспать. Вымытая посуда сохнет на подставке, а я все еще пялюсь в окно. Только больше уже не на свое лицо, а на сад за стеклом. От мыла и горячей воды руки порозовели, однако отсутствие грязи на них меня удручает.

Словно бы я отвернулся от самого себя.

По моим прикидкам, до рассвета еще где-то час. Темное небо выглядит таким по-зимнему нежным: светлея, оно будто покрывается синяками. Закутавшись в пальто Себа, выскальзываю в сад.

Февральский мороз чуть поутих, но на улице до сих пор холодно, и из легких идет пар. Дойдя до кустов, встаю на четвереньки, трогаю руками землю. Ее прохлада умиротворяет. Не смогу думать, если не посплю. Двигаюсь на ощупь сквозь вуаль медленно ниспадающего света, касаясь кустарника выставленными вперед ладонями.

Кустарник довольно густой. Спускаюсь на четвереньки и, хрустя суставами, ползу вперед. Проведенные на морозе годы дают о себе знать.

Стоит моей голове дотронуться до земли, а ночи – опуститься мне на кожу, как чувствую себя свободным. Себ, Эбади, сосед, женщина, ее застывшее в агонии лицо – все так далеко. Все нереально. Я же руками и ногами увяз в их жизнях.