Вот вверх будет труднее…
Остался позади плес – его здесь называют «перемена», на нем меняются проводчики судов. Эти люди знают каждый камень, каждый всплеск воды на извилистом судоходном пути между плитными утесами – ру́бами – и песчаными косами; несмотря на большую опасность этого прохода, суда здесь, доверенные местным умельцам, гибли очень редко. Вдоль реки были разбросаны избенки и дворики порожников; женщины и дети стояли возле изб, разглядывали дружину, рукой прикрывая глаза от солнца. Иные махали всаднику – в этих краях Свенельда знала каждая собака, – он приветственно поднимал руку в ответ.
Не отрываясь от своих мыслей, проследил глазами за босой девушкой с толстой косой ниже пояса: девушка стояла на пригорке и тоже таращилась на него, держа на веревке серую козу.
Мало кто на месте Свенельда обрадовался бы нынешнему поручению. Последние пять лет, с тех пор как ему исполнилось двадцать, он дома почти не бывал. Сперва он провел лето в походе на Варяжское море – собирал наемников. Потом три лета – у сарацин.
Пробыв дома около двух месяцев, зимой ушел опять к хазарским рубежам, в междуречье Оки и Дона. Вернувшись весной, еще через два месяца был отправлен в Ладогу. Хорошо хоть, Ладога не так далеко – вниз по течению Волхова всего три-четыре перехода. Дома его ждала жена, Витислава. Супруга была моложе Свенельда на девять лет и досталась ему совсем девочкой; вернувшись от сарацин, он ее с трудом узнал, так она выросла и изменилась без него. Теперь она наконец-то понесла дитя и была особенно недовольна тем, что муж ее покидает, да еще и снова идет воевать.
Но Свенельд, не говоря ей об этом, был даже рад новому поводу куда-то сходить. После того как на Упу они ушли вдвоем с братом Годредом, а вернулся Свенельд один, он так и не оправился от тоски. Дома, среди мирной жизни, переносить эту тоску было уж слишком тяжко. Труды и опасности похода отвлекали, внушали чувство, что погибший брат где-то близко. Только неприятные сны, что мучили его с весны, и здесь не отпускали.
Нынешний сон был всего хуже.
Над ним склонилась какая-то черная тень без лица, будто всматриваясь, и проговорила прямо в голову: «Пошли, тебе пора». Свенельд так и услышал эти слова – не в ушах, а прямо внутри головы, и еще гул пошел. Безликая чернота внушала ужас и отвращение, но все тело оцепенело, и эта беспомощность была всего хуже. Мерзкое ощущение не проходило, даже пока Свенельд вставал и одевался. Сходил окунулся в Волхов – не помогло, хотя он плавал, пока не замерз.
