Идеальные разведенные

Я сижу в маске и хлопаю глазами. Как привидение.

— Это ты? — спрашивает настороженно.

— А-а-а… — морщится. — А я решил, что у меня галлюцинации, — каждое слово ему дается с великим трудом.

— Нет, — качаю головой. — Как ты себя чувствуешь?

Идиотский вопрос, когда на его лбу проступает испарина, а грудная клетка ходит ходуном.

Притрагиваюсь ладонью к щеке, затем трогаю лоб и шарахаюсь.

В самом прямом смысле. Мне не нужен градусник, чтобы понять, что у него высокая температура.

Тормошу прикрывшего глаза Леона за плечо.

— Леон, Лео-он… у тебя градусник есть? Ты горишь весь… Где аптечка?

Меня начинает окутывать паника, потому что Игнатов никак не реагирует на мои прикосновения и слова.

Он просто отключился.

Вскакиваю с дивана и несусь в сторону кухонной зоны. На столешнице небрежно брошены упаковка Нурофена и спрей для горла: не густо и в стиле мужчин.

Распахиваю поочерёдно кухонные шкафчики, но никакой аптечки не наблюдаю. И это не удивительно. Мужчины об этом не думают. Они считают, что никогда не болеют, и это прерогатива исключительно женского пола, но, если термометр показывает чуть выше 37 градусов, они составляют завещание.

Выдавливаю таблетку жаропонижающего и ставлю греть чайник.

Со стороны дивана слышу, как Леон начинает истошно закашливаться, срываюсь с места и бегу к нему. Он наклонился и полулежа корчится от давящих спазмов.

Укладываю Леона на бок, подсовывая под голову подушку и накрываю смятым в его ногах покрывалом. Снова бегу в кухню, открываю окно, наливаю теплой воды.

Стою над бывшим мужем с таблеткой и стаканом воды, но не могу его дозваться. Тормошу, трясу, кричу, прошу, умоляю, но реакции нет.

Нагибаюсь к самому носу и слушаю дыхание. Оно есть: невесомое, еле слышное, горячее. Притрагиваюсь к груди и чувствую, как колотится в совершенно безумном ритме сердце, готовое выпрыгнуть из раскаленного тела.

Бегу за телефоном и набираю скорую.

Сижу на полу на корточках, прямо у головы Леона, глажу его по спутанным отросшим волосам, прислушиваясь к тяжелому дыханию, и тихонько плачу.

Его колотит. Трясет изнурительной лихорадкой.

Он постанывает, а потом резко замирает, и вот в такие моменты я дико пугаюсь. Каждую минуту заглядываю в телефон, ожидая скорую помощь. Время тянется с черепашьей скоростью. Протираю Игнатову лицо и лоб мокрым прохладным полотенцем, но оно моментально нагревается и становится горячим.

Звонок в домофон, как спасательный сигнал, разрывает гнетущую тишину.