— Откуда всем вам было известно, что Геренний — римлянин? Разве он не был менялой из Испании?
— Многие из нас знали его лично. Хотя Геренний действительно держал меняльную лавку в Испании, родился он в семье римлян в Сиракузах, где и вырос.
— Что же ответил Веррес в ответ на ваши мольбы?
— Он приказал немедленно обезглавить Геренния.
По толпе слушателей прокатился мучительный стон.
— Кто совершил казнь?
— Палач Секстий.
— Это было сделано чисто и ловко?
— Нет, боюсь, совсем наоборот.
— Очевидно, — проговорил Цицерон, поворачиваясь к судьям, — Геренний не сумел дать Верресу и его головорезам достаточно большую взятку.
Веррес, который обычно сидел на своем месте молча, ссутулившись, вдруг вскочил — возможно, под воздействием выпитого — и начал кричать, что он никогда не брал такой взятки. Гортензий силой усадил его. Сделав вид, что он ничего не заметил, Цицерон ровным голосом продолжил задавать вопросы свидетелю.
— Довольно странно, не правда ли? — спросил он. — Не менее ста человек утверждают, что Геренний — римский гражданин, а Веррес не соглашается подождать хотя бы час, чтобы выяснить, так ли это. Как ты объясняешь?
— Очень просто, сенатор. Геренний плыл из Испании на корабле, груз которого забрали люди Верреса. Геренния и всех остальных, кто был на корабле, бросили в каменоломни, а затем вытащили оттуда и предали публичной казни, выдав их за пиратов.
Веррес не знал, что на самом деле Геренний был вовсе не пришельцем, не чужеземцем, что он был хорошо известен сиракузским римлянам и те, без сомнения, узнают его. А когда Веррес обнаружил свой промах, он уже не мог отпустить Геренния, поскольку тот был хорошо осведомлен о деяниях наместника.
— Прости, но я по-прежнему кое-чего не понимаю, — заговорил Цицерон с притворным простодушием.
— Зачем Верресу понадобилось казнить ни в чем не повинного человека, плывшего на торговом корабле, выдавая его за пирата?
— Ему нужно было совершить определенное число публичных казней.
— Для чего?
— Он брал взятки за то, что отпускал на волю настоящих пиратов."
"Веррес снова вскочил и принялся кричать, что все сказанное — ложь.
