А потом, в тот же день, матросы еще одного торгового судна принесли похожее известие — об отчаявшихся, умирающих с голоду людях, что заполнили маленькие рыбачьи деревушки и пытались спастись от солдат, крича, что те гонятся за ними.
Цицерон попытался утешить себя и остальных, говоря, что все войны состоят из слухов, которые часто оказываются ложными, и что, может быть, эти призраки — всего лишь беглецы или те, кто уцелел после мелкой стычки, а не крупной битвы. Но думаю, в глубине души он знал, что боги войны оказались на стороне Цезаря.
Полагаю, он с самого начала предвидел это и именно поэтому не пошел с Помпеем.
Подтверждение пришло на следующий вечер, когда Цицерон получил срочный вызов к Катону. Я пошел с ним. Там витал жуткий дух паники и отчаяния. Письмоводители уже жгли в саду переписку и счетные книги, чтобы не дать им попасть в руки врага, а внутри дома мы нашли Катона, Варрона, Копония и других сенаторов из числа наиболее видных: они мрачно сидели вокруг бородатого, грязного человека с многочисленными порезами на лице.
То был некогда гордый Тит Лабиен, начальник конницы Помпея, человек, перебивший пленных. Он был еле жив после безостановочной десятидневной скачки через горы вместе с несколькими своими людьми. Иногда он терял нить повествования и впадал в забытье, или задремывал, или повторял одно и то же, а временами полностью утрачивал самообладание, поэтому мои записи о нем выглядят бессвязными. Лучше сразу рассказать о том, что именно мы узнали о случившемся.
Битва, которая в ту пору не имела названия, а впоследствии стала известна как сражение при Фарсале, ни за что не должна была быть проиграна, если верить Лабиену. Он с горечью говорил о том, как Помпей руководил боем куда менее искусно, чем Цезарь (впрочем, остальные участники сражения, чьи рассказы мы услышали позднее, частично возлагали вину за поражение на самого Лабиена). Помпей удобнее расположился на местности, у него было больше войск — если говорить о конниках, то и вовсе в семь раз, — и он мог выбирать время для сражения.
И все равно колебался, не решаясь вступить в бой. Только после того, как некоторые из начальников, особенно Агенобарб, открыто обвинили его в трусости, он выстроил свои силы для битвы.
— И тогда я увидел, что он делает это нехотя, — сказал Лабиен. — Несмотря на все, что он нам говорил, Помпей никогда не чувствовал уверенности в том, что сможет победить Цезаря.
