Под террасой лежал сад с тенистыми дорожками, такой же, какой был у Платона: в память об этом великом философе Цицеронов сад звался Академией[124]. И Лицей, и Академия были полны красивых греческих статуй, мраморных и бронзовых. Цицерон больше всего любил Гермафину, похожую на двуликого Януса, — бюсты Гермеса и Афины, глядящих в разные стороны, подарок Аттика. От фонтанов доносилась тихая музыка плещущей воды, что вкупе с пением птиц и запахом цветов навевало безмятежность, достойную элизиума.
Если не считать этих звуков, на холме было тихо: большинство сенаторов, владевших соседними виллами, или бежали, или были мертвы.
Там Цицерон прожил вместе с Туллией весь следующий год, не считая редких поездок в Рим. Впоследствии он считал этот промежуток времени самым приятным в своей жизни — и самым плодотворным, ибо он выполнил обещание, данное Цезарю, и занимался только сочинительством. Силы его больше не растрачивались на суды и государственные дела, направлялись лишь на сочинительство, и их оказалось так много, что за один год он написал столько книг по философии и риторике, заканчивая одну и тут же начиная другую, сколько большинство ученых создают за целую жизнь.
Он задался целью составить краткое изложение греческой философии.
Цицерон творил необычайно быстро. Обычно он поднимался с рассветом и отправлялся прямиком в библиотеку, где сверялся с нужными ему сочинениями и набрасывал заметки — он обладал ужасным почерком, и я был одним из немногих, кто разбирал его, — а через час-другой я присоединялся к нему в Лицее, где он прогуливался и диктовал мне.
Часто он доверял мне поиск цитат или даже написание целого отрывка в соответствии с его замыслом. Обычно он не трудился проверять такие места, поскольку я научился превосходно подражать его слогу.
Первая работа, завершенная им в тот год, была историей ораторского искусства, которую он назвал «Брут», в честь Марка Юния Брута, и посвятил ему же.
Цицерон не видел своего юного друга с тех пор, как их палатки стояли бок о бок в военном лагере близ Диррахия. Уже один выбор предмета был вызывающим — ораторское искусство теперь мало ценилось в стране, где выборы, сенат и суды зависели от диктатора. «Что же касается меня, то мне горько, что на дорогу жизни вышел я слишком поздно и что ночь республики наступила прежде, чем успел я завершить свой путь.
