— Ни за что на свете!
— А что скажет твой отец?
— Туллия сильнее, чем кажется, — заметил Цицерон и многозначительно добавил: — Ей приходится быть сильной.
— Что ж, раз ты просишь… Если верить рабам Катона, когда тот узнал, что Цезарь прибудет на следующий день, он принял ванну, пообедал, поговорил с товарищами о Платоне и удалился в свою комнату. Потом, оставшись в одиночестве, взял меч и пырнул себя сюда. — Долабелла протянул руку и провел пальцем под грудиной Туллии. — У него вывалились все внутренности.
Цицерон, брезгливый, как всегда, вздрогнул, но его дочь сказала:
— Это не так уж плохо.
— Ага, — отозвался Корнелий. — Но это еще не все. Ему не удалось нанести себе смертельную рану, и меч выскользнул из его окровавленной руки. Слуги услышали стоны, ворвались в комнату и вызвали врача. Тот явился, засунул внутренности обратно и зашил рану. Добавлю, что Катон все это время был в полном сознании. Он пообещал, что не станет пытаться убить себя вновь, и слуги ему поверили, хотя из предосторожности забрали меч.
Но как только они ушли, Катон пальцами разорвал рану и снова вытащил внутренности. Это его убило.
Смерть Катона произвела на Цицерона огромное впечатление. Когда ее жуткие подробности стали известны шире, нашлись те, кто счел все это доказательством безумия Катона. Так, несомненно, думал Гирций. Но Цицерон с этим не согласился:
— Он мог избрать более легкую смерть. Он мог броситься с какого-нибудь здания, или вскрыть вены в теплой ванне, или принять яд. Вместо этого он выбрал именно такой способ — вытащить свои внутренности, как во время человеческого жертвоприношения, — чтобы выказать силу воли и презрение к Цезарю.
С философской точки зрения это была хорошая смерть — смерть человека, который ничего не боится. Я бы осмелился даже сказать, что он умер счастливым. Ни Цезарь, ни какой-либо другой человек, вообще ничто в мире не сможет до него добраться.
На Брута и Кассия (оба были в родстве с Катоном, один — по крови, другой — благодаря браку) эта смерть подействовала еще сильнее.
Брут написал Цицерону из Галлии, спрашивая, не сложит ли тот панегирик его дяде. Письмо прибыло как раз в тот миг, когда оратор узнал, что, согласно завещанию Катона, он назначен одним из опекунов его сына. Как и остальные, принявшие помилование Цезаря, Цицерон был пристыжен самоубийством Марка Порция, и поэтому, не обращая внимания на опасность оскорбить диктатора, он выполнил просьбу Брута, продиктовав мне короткое произведение «Катон» меньше чем за неделю.
