— А теперь, — продолжил Антоний, — согласятся ли твои друзья с тем, что все законы и назначения, сделанные перед смертью Цезаря, должны быть подтверждены сенатом?"
"Как позже сказал мне Цицерон, прежде чем встать и ответить, он попытался представить, что на его месте сделал бы Катон. «Конечно же, он сказал бы, что, раз правление Цезаря было незаконным, его постановления тоже были незаконными и мы должны провести новые выборы. Но потом я посмотрел на дверь, увидел солдат и спросил себя, как мы можем провести выборы при подобных обстоятельствах? Началась бы резня!»
Поэтому Цицерон медленно встал и заговорил:
— Я не могу говорить за Брута, Кассия и Децима, но скажу за себя: постольку, поскольку это пойдет на благо государства и при условии, что относящееся к одному относится и ко всем, — да, я согласен, чтобы назначениям диктатора позволили остаться в силе.
После он сказал мне:
— Я не сожалею об этом, поскольку не мог сделать ничего другого.
Обсуждение в сенате продолжалось целый день.
Антоний и Лепид предложили также, чтобы все, пожалованное Цезарем его солдатам, было утверждено сенатом; принимая во внимание сотни ожидавших снаружи ветеранов, Цицерон едва ли мог перечить им. Взамен Антоний предложил навсегда отменить титул и должностные обязанности диктатора, и это приняли без возражений. Примерно за час до заката, после принятия различных указов относительно наместников провинций, заседание отложили, и сенаторы прошли через затянутую дымом убогую Субуру к форуму, где Антоний и Лепид поведали замершей в ожидании толпе о достигнутых договоренностях.
Новости были встречены с облегчением и шумным одобрением, и зрелища согласия между сенаторами и простонародьем было почти достаточно, чтобы вообразить, будто старая республика восстановлена.
Антоний даже пригласил Цицерона подняться на ростру. Стареющий государственный муж появился там впервые с тех пор, как обратился к народу после возвращения из изгнания. На мгновение его переполнили чувства, так что он не мог говорить.
— Народ Рима, — сказал наконец Цицерон, жестом уняв овацию, — после мучений и жестокостей не только последних дней, но и последних лет пусть будут отринуты прежние обиды и горечь.
В этот миг луч света пронзил тучи, позолотив бронзовую крышу храма Юпитера на Капитолии, на котором ясно виднелись белые тоги заговорщиков.
— Узрите солнце свободы! — крикнул Цицерон, воспользовавшись случаем.
