Я избегаю приступа паники, наблюдая за тем, как Джейден чуть не описался от волнения из-за того, что летит в самолете в первый раз — точнее, во второй, но он не помнит того полета. Первым классом, потому что не дай Бог Дэниелу лететь другим.
Большую часть полета он игнорировал меня, предпочитая зацикливаться на Айпаде.
Однако всякий раз, когда Джей заговаривает с ним, он принимает участие и даже улыбается, ослепляя весь экипаж своими ямочками.
Так что проблема во мне.
Я та, на кого он не хочет обращать внимания.
Та, которая без нужды и смущения рассказала ему все, надеясь, что он, наконец, увидит мою сторону истории.
Не чью-то другую. Мою.
Через два часа Джей проваливается в сон, его шея неловко выгибается. Я качаю головой, укладывая его в более удобное положение.
При этом стараюсь не обращать внимания на Дэниела, который сидит напротив и по-прежнему игнорирует меня.
Когда обслуживающий персонал приносит еду, он наотрез отказывается от нее.
Я роюсь в сумке и достаю маленький сэндвич, который я приготовила, затем кладу его и леденец на его стол.
— Убери их, — говорит он, не глядя на меня.
— Я взяла их не для тебя. Они просто случайно оказались у меня, так что ты можешь поесть.
— Нет.
— Тогда я тоже не стану есть.
Он наклоняет свой планшет в сторону, смотря на меня.
— Ты лишилась здравого смысла из-за другого часового пояса? Какого черта ты должна голодать из-за того, что я решил не есть?
— Мне нравится компания, когда я ем.
— Весь самолет твоя компания.
— Я не знаю весь самолет.
Так что, если не хочешь, чтобы я голодала, можешь съесть этот сэндвич.
— То, что ты голодаешь или набиваешь свой желудок едой, не имеет для меня никакого значения.
Я притворяюсь, что его слова не создают дыры внутри меня, делаю вид, что улыбаюсь и листаю телефон.
Но я не ем.
Видимо, мазохизм одна из моих черт. А может, я пытаюсь проверить, действительно ли я ему безразлична.
Ожидание длится ровно десять минут. С ворчанием он разворачивает сэндвич и откусывает. Он делает паузу, вероятно, его тошнит, но потом медленно жует и глотает.
Я не могу удержаться от ухмылки, когда беру вилку и нож.
— Сотри это, — рычит он.
— Что? — невинно спрашиваю я, откусывая кусочек фрикадельки.
— Эту проклятую улыбку на твоем лице.
От этого она только расширяется, и он издает звук, но ничего не говорит, доедая сэндвич еще за несколько укусов.
— Я сделал это не для тебя.
— Тогда для кого?
— Для себя, чтобы мне не пришлось нести тебя, когда ты упадешь в обморок.
