Имперская мозаика (трилогия)

Он вновь осмотрел пещеру, ощущая, как к запахам камня и подземной затхлости примешивается не успевший выветриться запах крови.

— Ну что ж… — Толл почувствовал вдруг, как, словно приливная волна, в нем поднимается дикая ярость многих поколений предков-воинов. Ярость животная, не имеющая ни разума, ни жалости.

Он развернулся к летательному аппарату. Выхватив из салона один из захваченных пистолетов, направил его в сторону ближайшей скалы, нажал спуск.

В недрах пистолета что-то тонко свистнуло, и тотчас между покрытым иглами цилиндром и скалой возник необъяснимо длинный дуговой разряд.

Пистолет забился в руке, словно пытаясь вырваться, притягиваемый к скале. Брызнула шрапнель каменных осколков. Гурянин изумленно отпустил курок, и разряд исчез. Только запах озона да приличная выбоина в скале свидетельствовали о выстреле.

Не задерживаясь больше ни секунды, Толл запрыгнул в кабину. Аппарат круто взмыл вверх, заваливаясь в развороте. Выжав из него максимальную скорость, Хаттар направил машину к спрятавшемуся в скалах городу.

Через полчаса он уже висел над широкой вертикальной шахтой, вырезанной в монолите скал, на дне которой ясно виднелась освещенная посадочная площадка. Несколько точно таких же летательных аппаратов покоились в разных частях поля. Гурянин, не колеблясь, направил машину вниз на посадку. Тотчас из бездверного бокового выхода появилась обезьянья фигура, облаченная в яркий флуоресцирующий комбинезон. Трусцой добежав почти до середины площадки, чужак остановился и принялся размахивать руками.

— Черт, Лай, излюбленная тобой Архтанга улыбается мне напоследок. Похоже, эти недоделки помогают получше приземлиться. — Неторопливо, почти лениво аппарат, ведомый Хаттаром, опустился и, следуя жестам обезьяны, занял положенное ему место.

Приветливо подвывая, встречающий прошествовал к входному люку. Пинком распахнув створку, Толл почти в упор разрядил в его голову свой карабин.

— Не зря нам люди завидуют! — На лице гурянина расползлась улыбка-оскал, когда он выпрыгнул из машины, держа в нижних руках карабин, а в верхних по вражескому пистолету.

 — Еще бы вторую голову… Хотя, как говорят люди, одна голова хорошо, а две — уже некрасиво.

Размеренным быстрым шагом он пересек площадку и вошел в коридор, из которого пять минут назад выбежал чужак. Он не боялся смерти — сейчас сам он был ее глашатаем в этом чужом, негостеприимном мире.