Индийский поход. Хорунжий

— За верную службу, за храбрость, проявленную в боях, за ум и расторопность, за то, что не посрамил честь казачью… Волей походного атамана, имеющего право на войне присуждать чины и награды, и волей нашей, казачьей, назначаем тебя сотником!

По рядам сотни пронеслись одобрительные возгласы. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, как сердце колотится в груди, словно пойманная птица. Сотник! Это было то, к чему я стремился, то, о чем мечтал. Но Платов не закончил."

"— И не просто сотником, — добавил он, и его взгляд стал еще более проницательным, — а начальником Особой сотни при главной армейской квартире! В прямом подчинении мне, генерал-майору Войска Донского, правой руке походного атамана!

Вот это да! Особая сотня! Это означало не только честь, но и огромную ответственность.

Это означало, что я официально стану его глазами и ушами в этой сложной, непредсказуемой кампании.

Орлов, до этого молчавший, подъехал к нам, в его руках появились предметы, которые я узнал сразу.

Это были символы власти, древние, почитаемые, передаваемые из поколения в поколение, клейноды — атаманская булава и печать Войска Донского.

— Прими, Петр, — произнес он, его голос был чуть мягче, чем у Платова, но не менее властный. — Прими насеку, посох атамана, и целуй! Помни о сей минуте, и да будет она твоей опорой в трудный час, твоим мерилом справедливости.

Я протянул руку и принял булаву-насеку. Древесина, отполированная сотнями рук, была гладкой и теплой.

Навершие, украшенное позолоченным серебром, холодно блеснуло в лучах солнца. В весе булавы чувствовалась мудрость предков, тяжесть решений, принятых с ее помощью. Это был не просто посох, а живая история — на нем стояли подписи всех атаманов Войска Донского.

Я поцеловал насеку и вернул ее атаману.

Платов снова заговорил, его голос стал торжественным.

— А теперь, Петр, — сказал он, указывая на знамя Донского войска, что развевалось на ветру на зеленом древке, — на знамени поклянись верно служить дальше.

Я повернулся к стягу. Его белый шелк с серебряной бахромой, выцветший от солнца и ветров, был испещрен следами боев. На нем был выписан двуглавый орел, а на груди щит с изображением всадника — вокруг щита в крупных клеймах написано: «За веру и верность». Я встал на колено, прикоснулся губами к холодному шелку, чувствуя его запах — запах пороха, пота и крови, запах побед и потерь.

Поднялся.