Индийский поход. Хорунжий

— Клянусь верно служить Государю Императору, Отечеству и Войску Донскому, — произнес я, и слова эти, простые и древние, наполнились для меня новым, глубоким смыслом. — Клянусь не щадить живота своего, защищать казаков своих, нести славу русского оружия до самых дальних пределов! Хранить веру и верность, как заповедано было нам предками!

Я выпрямился, чувствуя, как в груди моей разгорается огонь. Это было не просто обещание, а клятва, высеченная в душе. Я посмотрел на Платова, на Орлова, на свою сотню. В их глазах я увидел одобрение, доверие, готовность идти за мной хоть на край света.

— И последнее. Серебряным галуном украсишь чекмень и папаху, как положено сотнику. Но этого мало, — Орлов протянул мне белую повязку с точной копией двуглавого орла, как на знамени. — Пусть она будет знаком твоей принадлежности к главной квартире, твоей верности Государю и Отечеству. Сотне же твоей даруем право носить белую повязку на правом рукаве.

Я с поклоном принял повязку и повязал себе на рукав. Грустно, конечно, что у Павла I не дошли руки до звездочек на погонах у казацких обер-офицеров, не выйдет привычным мне макаром обмыть повышение.

Мой конь, вороной аргамак по кличке Ветер, стоял неподалеку, нетерпеливо перебирая копытами. Я подошел к нему, чувствуя его тепло, его грацию. Легким движением вскочил в седло, ощущая привычную упругость кожи под собой.

Внезапный кураж, необъяснимый порыв, охватил меня. Это было нечто большее, чем просто радость от повышения, чем осознание новой ответственности. Это был зов степи, зов приключений, зов судьбы. Я натянул поводья, и Ветер, повинуясь моему желанию, поднялся на дыбы, его передние копыта зависли в воздухе, а грива разметалась по ветру. В этот момент я почувствовал себя единым целым с ним, с этой землей, с этим небом.

Моя рука, словно сама по себе, метнулась к поясу. Шашка, верная подруга в боях, вылетела из ножен, ее клинок сверкнул в лучах солнца, отражая тысячи огней. Я поднял ее над головой, чувствуя ее вес, ее остроту, ее готовность к бою.

— На Бухару! — крикнул я, и голос мой, усиленный ветром, разнесся над плацем, над степью, над всей этой бескрайней землей. Это был не просто приказ, а клич, вызов, обещание.

В ответ сотня взорвалась, а за ней и весь полк.