Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Дело не терпит отлагательств.

Он повернулся к нам.

— Видар, остаешься с герцогинями. Поможешь им с выбором. Охрана будет рядом.

Его взгляд, брошенный на меня, был краток, но невероятно емок.

— Не подведи. И помни, о чем говорил император.

Отец вышел из экипажа, сел в другую машину и умчался прочь, оставив нас втроем под бесстрастными взглядами все тех же гвардейцев у входа в «Версаль».

Внутри нас встретил ошеломительный каскад света, запахов дорогой кожи, шелка, духов и чего-то неуловимого — аромата денег и избранности.

Роскошь здесь была другой, нежели во дворце Годунова. Ярче, навязчивее, почти кричащей.

Изабелла ахнула, схватив сестру за руку. Вивиан лишь подняла бровь, но и в ее глазах зажегся азарт охотницы.

— Ну, Видар, — сказала она, обернувшись ко мне, и в ее голосе вдруг зазвенела игривая нотка, так непохожая на ту, что звучала в кабинете императора. — Ты теперь наш единственный кавалер и главный судья. Приготовься!

И началось. То, чего я в глубине души боялся больше, чем Теневых Гончих Пустоши.

Шопинг с двумя ослепительными девушками, внезапно освобожденными от гнета ожидания и полными решимости оторваться по полной.

Мы миновали отделы мебели и фарфора, устремившись прямиком к храму тканей и кутюрье — залам вечерних туалетов.

Изабелла, как прекрасный мотылек, порхала между стойками, выхватывая платья самых невероятных цветов — от небесно-голубого до пламенеющего рубина. Вивиан двигалась медленнее, с достоинством, пальцы ее скользили по тяжелому шелку, бархату, оценивая фактуру и крой.

Изабелла вынырнула из-за ширмы первой. На ней было платье цвета весенней зелени, легкое, воздушное, с россыпью крошечных жемчужин по корсажу. Она крутанулась, заставляя юбку взметнуться колоколом. — Я — как лесная фея?

Она была ослепительна. Юной, сияющей, полной жизни.

— Прекрасно, Изабелла, — пробормотал я, чувствуя, как предательски теплеют уши.

— Фея? Слишком легкомысленно для Императорского бала, — раздался спокойный голос Вивиан. Она вышла из своей примерочной.

Платье, выбранное ею, было цвета глубокой ночи — черный бархат, но не мрачный, а сияющий, как усыпанное звездами небо.

Оно облегало ее фигуру, подчеркивая каждую линию, а затем расширялось внизу мягкими волнами. Вырез был сдержанным, но безупречным, а на плечи был накинут шифоновый шарф цвета темного серебра, переливающийся при каждом движении. Никаких кричащих украшений — только тонкая серебряная нить с небольшим сапфиром у горла, повторяющим цвет ее глаз.

Она не крутилась.