Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Дверь в столовую тихо закрылась за ней. Мы остались одни в полумраке огромного холла у подножия лестницы. Тишина давила, звенела в ушах. Свет канделябра из столовой выхватывал лишь часть ее лица — решительный подбородок, сжатые губы, горящие глаза.

— Она права в одном, Видар Раздоров, — произнесла Вивиан, ее голос был низким, как бархатный гром. Она сделала еще один шаг, сокращая дистанцию до минимума. Наши тела почти соприкасались. Я чувствовал каждый ее вдох. — Ты… забавный, когда смущаешься.

Ее рука медленно поднялась и она коснулась кончиками пальцев моей щеки, где все еще горел румянец.

Прикосновение было легким, как крыло мотылька, но обжигающим.

— И очень… внимательный. Мы-то оба знаем, что это лишь твоя игра. Но от этого она не становится менее интересной.

Мое сердце бешено колотилось, грозя разорвать грудь.

Я попытался отступить, но за спиной была холодная каменная стена.

— Молчи, — она приказала тихо, но так же властно, как Годунов в своем кабинете.

Ее пальцы скользнули с щеки к моему виску, потом вниз, к линии челюсти.

Ее взгляд изучал мое лицо, как карту неизведанной территории.

— Ты назвал мою ночь… силой. И был прав.

Еще один шаг. Теперь я чувствовал тепло ее груди через тонкую ткань платья. Ее дыхание коснулось моих губ.

— Но ты не спросил, что эта ночь хочет… от тебя.

И прежде чем я успел что-то понять, запротестовать или хотя бы вдохнуть, она начала действовать.

Ее рука обвила мою шею, властно притягивая к себе. Не было нежности, не было вопроса.

Это был захват. Завоевание. Ее губы нашли мои — твердые, требовательные, не оставляющие места для сомнений или отступления. Вкус ее был как глоток ледяного вина — терпкий, опьяняющий, с горьковатой ноткой полыни. Мир взорвался, сузившись до точки соприкосновения наших губ, до жара ее тела, до стального капкана ее рук. В ушах зазвенело. Все рухнуло, сметенное этой неистовой, всепоглощающей волной.

Она оторвалась от меня так же внезапно, как и начала свою атаку. Ее дыхание было чуть учащенным, глаза горели во мраке, как два раскаленных угля.

На ее губах играла не улыбка, а выражение удовлетворенной хищницы, добившейся своего.

— Теперь ты знаешь, чего хочет ночь, Видар Раздоров, — прошептала она, ее голос звучал хрипло и опасно.

Она отпустила меня, отступив на шаг. Ее достоинство, ее холодная неприступность вернулись в мгновение ока, как будто ничего не произошло. Только слегка распухшие губы выдавали правду.

— Спокойной ночи.