Исчезнувший

Пикляев отпер дверь, и когда они вошли, Лев в восхищении покачал головой и воскликнул:

– Какая красота! Да тут у вас настоящее птичье царство!

Действительно, в развешанных на стенах картинах преобладали птицы. Здесь можно было увидеть дроздов, чижей, щеглов, привычных обитателей городских скверов – синиц, а также более редких птиц, которых горожане видят редко. Он пошел вдоль стен, всматриваясь в полотна.

– Ага, вот вертишейка. А тут малиновка… пеночка… а вот и соловей! Надо же…

– А вы, я вижу, разбираетесь в пернатых, – произнес Пикляев, и в его голосе прозвучало уважение.

– Так я же в деревне вырос, в Ярославской области, – ответил Гуров, не оборачиваясь. – До десяти лет там прожил. Так что многое видел, чего москвичи не видят. Ага, вот и иволга!

– Но у меня не только птицы, – заметил художник. – Я могу показать вам серию пейзажей. У нас большинство художников на Волге работают. А я, знаете ли, предпочитаю малую реку Медведицу. Выезжаю туда на половодье, и летом там работаю, и осенью. Хотите, покажу?

– Хочу! Только давайте устроим этот показ после беседы.

А то как-то нехорошо получится – вроде я сюда любоваться картинами приехал, а не убийство вашего коллеги раскрыть.

– Согласен, – кивнул Пикляев. – Тогда давайте присядем, и задавайте ваши вопросы.

Художник и сыщик сели по разные стороны стола, Настя примостилась в стороне, на шатком табурете.

– Скажите, Евгений, когда вы в первый раз увидели последнюю картину, которую писал Артюхов? – спросил Гуров.

– Вы имеете в виду «Делёж»?

– В первый раз, в первый раз… – повторил Пикляев и задумался.

Потом решительно тряхнул головой и сказал: – Пожалуй, месяца полтора назад. Да, это было в самом начале августа. Я как раз собирался на Медведицу, пришел к Григорию Алексеичу повидаться перед поездкой. Ну, и хотелось попробовать уговорить его съездить со мной.

– А вы вообще часто к нему заходили?

– Почти каждую неделю. А чего удивительного – ведь он мой учитель. Правда, в последний год отношения у нас испортились…

– Да, я тоже слышал, что вы с Артюховым ссорились, – заметил Лев.

 – А что стало причиной ухудшения отношений?

– Вот они и стали, картины наши, – кивнул на стену с развешанными на ней полотнами Пикляев. – Я никак не мог смириться с тем, что Григорий Алексеевич, с его чувством цвета, с его рисунком, пониманием природы, отдает весь свой талант на изображение изнанки жизни. Я все старался втолковать ему, что достаточно с нас передвижников, не нужно второго издания этого «социального направления».