Исчезнувший

Только мы, художники, умеем донести до людей красоту мира, показать разные грани этой красоты. А разоблачениями пусть вон Настя и ее коллеги занимаются!

– И на этой почве у вас с Артюховым возникали разногласия?

– Да, возникали, – со вздохом признался Пикляев.

– А может, даже ссоры случались?

– А относительно этой последней картины, «Дележа», вы не ссорились?

– Была, была ссора, – ответил художник и снова тяжело вздохнул. – Наговорил я тогда лишнего… Сейчас бы взял все это назад, да уже поздно…

– А вы ему, случайно, не угрожали? – спросил Гуров.

Пикляев вскочил, глаза его метали молнии.

– Вижу, куда вы клоните! – воскликнул он. – Хотите сказать, что это я Григория Алексеевича убил из зависти к его успехам! Да как вы могли такое подумать! Я за Артюхова свою жизнь готов отдать! Если бы я мог его спасти, уберечь от убийцы, я бы все сделал! Своим телом его заслонил! А вы…

– Спокойней, спокойней! Я вас ни в чем таком не обвинил, так что это вы на меня напраслину возводите, а не я на вас.

Пикляев еще немного постоял, гневно сжимая и разжимая кулаки, потом взял себя в руки и сел.

– Да, вы такое не говорили. Но до меня доходят… разные слухи… – мрачно произнес он.

Тут заговорила Настя, до этого хранившая молчание:

– Да эти слухи по всему городу ходят. И я знаю, кто их распространяет! Это начальник управления генерал Тарасов, вот кто! Он всем говорит, что это Женя убил Григория Алексеевича.

– Да, мне генерал при нашей встрече тоже нечто подобное высказывал, – припомнил Гуров. – Но давайте забудем об обвинениях и вернемся к вашим показаниям как свидетеля.

– Нет, никаких набросков тогда не было, – покачал головой Пикляев. – Был только замысел. Ну, и название. Название для картины он сразу придумал.

– А он говорил вам, кого собирается изобразить на своем полотне?

– Называл некоторых людей… Человек пять или шесть. Там был, в частности, наш городской прокурор Угрюмов, начальник СИЗО Сачко, этот самый генерал Тарасов… Еще был следователь, из молодых… фамилия у него еще такая говорящая…

– Случайно, не Злобин? – спросил Гуров.

– Точно, Злобин! – воскликнул художник. – Человек шесть он называл. Говорил, что надо отобрать троих самых отпетых, самых мрачных злодеев, чтобы его картину можно было рассматривать как прямое обвинение, как разоблачительный документ. Это у него такой замысел тогда возник.