– И своих хахалей, чтобы недалеко ходить, пристроили рядом. – Последние слова ночного визитера относились, видимо, к пану Тадеушу, Хуберту и Анджею, что расположились на своих циновках несколько поодаль. – Ах, курвы, попрятались, думают, их не найдут…
Фонарь погас. В наступившей, прерываемой лишь непонятным бормотаньем тишине послышался глухой стук, – по-видимому, пришедший снял с плеча и неловко уронил на пол свой автомат. Вслед за тем раздались еще какие-то мягкие шлепки, и почти тотчас взвился в темноту испуганный Надькин голос:
– Ты что? Ты что?! А ну, пошел прочь от меня! Убери, говорят тебе, лапы! Ой, мамонька ридная, що же вин робыт? Тетечка Нюра, девчонки, поможите же мне…
Мама, вскочив – она лежала с краю, рядом со мной, – метнулась к выключателю.
Вспыхнувшая под низким потолком пыльная лампочка открыла нашим взорам такую картину: расположившаяся с противоположного края, растрепанная, с ярко-красными пятнами на щеках Надька («везет» же ей, бедолаге!), полусидя на циновке, отчаянно отбивалась кулаками и коленками от настойчиво пытающегося улечься рядом с ней какого-то расхристанного солдата.
Наконец ей удалось в последний раз крепко пнуть его ногой, и она тут же вскочила, метнулась на нашу сторону.
Пьяный, изрыгая проклятия одно другого страшней, медленно приподнялся, встав на колени, потянулся за своим автоматом. Его вид был отвратителен: бессмысленный, пустой взгляд на белом, словно меловом лице, с прилипшими на влажный лоб лохматыми волосами.
Трясущимися, неверными руками пьяный поднял свой автомат. Не спеша повел черным, прыгающим дулом вдоль наших, замерших в испуге голов, в бешенстве заорал хриплым голосом:
– Счас всех порешу, гады!.. Ни одну суку не оставлю живой!.. Счас вы все у меня получите!.. И хахалям вашим размозжу башки!..
Вполне возможно, что все так и получилось бы, если бы не заступничество нашего заспанного гостя.
Мама, а за ней и Катерина устремились было за ним, но он, в накинутом на белую сорочку полушубке, уже сам спешил им навстречу."
"Теперь этот человек спасет нас, – с чувством громадного облегчения подумалось мне, – сейчас стальной, непререкаемый голос произнесет короткие слова команды, и пьяный дебошир тотчас присмиреет, уберет наконец свой страшный автомат, а затем, пристыженный и виноватый, незамедлительно исчезнет отсюда.
