Все ищет… — Фишбах грустно улыбнулся. — Все ищет. Их союз мы зовем «Охотники за головами». — Он отставил пустую кружку и взял полную.
— Что нужно этим людям? — спросил Фишбах после паузы. — Мы убивали не по своей воле, а они выслеживают нас словно зверей. Десятилетиями идут по следу… А это гуманно?
— Ну-ну! — Лемке улыбнулся и положил ладонь на руку Фишбаха, — Вы еще не на суде, Пауль.
— На суде? — переспросил Фишбах, он неожиданно заговорил, задыхаясь, словно поднимался в гору. — Они могут меня судить! Они, которые годятся только как удобрения на поля.
Мне стоило сказать слово, и этого Петцке…
— Ну-ну! — вновь сказал Лемке. — Уйдем отсюда. За стойкой есть запасной выход.
— Минутку, — Фишбах провел ладонью по лицу и снова улыбнулся. — Какая глупость! За все годы я ни разу не был в Маутхаузене, приказ повез ночью, чтобы меня никто не видел. И надо же… — Он покосился в сторону Сажина. — Этот русский единственный свидетель — и живой. — Фишбах покачал головой и тяжело вздохнул…
— Уйдем отсюда, — настойчиво повторил Лемке.
Они поднялись и не торопясь ушли из бара.
— Карл! Карл! — Сажин рассмеялся и потрепал собеседника по плечу. — Молодчина, что приехал, я ужасно рад тебя видеть. Как Ева, как мальчишки? — Сажин щелкнул пальцами, подозвал официанта и заказал еще пива.
— Здоровы, — Карл поежился, зябко потер руки, — я мало их вижу, Миша. — Карл выглядел очень усталым. Худой, в больших роговых очках и с хохолком на макушке, он походил на маленькую, вымокшую под дождем птичку.
Словно почувствовав, о чем думает Сажин, Карл усмехнулся и спросил:
— Не очень я похож на героя, борющегося за справедливость?
— Ты не меняешься, Карл, таким ты был и в лагере.
— Вот именно, — Карл вздохнул, снял очки, провел пальцами по глазам и сжал переносицу.
— Все ищешь, ездишь? — спросил Сажин.
— Езжу, Миша, — Карл кивнул. — Ева сердится, мальчики от рук отбились. — Он махнул ладошкой. — Ты-то как? Все еще не женился?
— Некогда. Но детей у меня хватает.
Я тебя познакомлю, Карл. У меня такие ребята…
— Да, да, — Карл поправил очки. — Женщины любят высоких и здоровых…
В дверях мелькнула черная мокрая шевелюра Кудашвили.
— Роберт! — позвал Сажин. — Ты почему без шапки?
— Извини, — Роберт достал платок и вытер голову. — Не бойся, я не простужусь.
— Знакомься, Карл. Роберт — мой старший. Когда мы с тобой познакомились, Роберту было семь лет.
— Какой большой! — Карл встал и подал Кудашвили руку.
