Теперь снова надо было ждать до пятницы, а от пятницы – до понедельника. В эти дни Мавр начинал волноваться с самого утра. После обеда нетерпение его возрастало. Он начинал шумно всхрапывать, перебирать ногами по свежеподстеленной соломе, глухо, гортанно бормотать, словно жалуясь на что. Вот хлопнула дверь. «Он?» Чуткие уши вытягивались в струнку, замирали. «Нет!» Мавр, согнув в кольцо красивую шею, откидывался, как на пружинах, назад, в глубь денника, вздрагивая, сердито бил в пол копытом.
Наконец Митька появлялся.
– Мавр, я здесь, – раздавался в конце коридора его певучий голос.
Мавр высовывался из денника и замирал. По мере приближения Митьки он начинал облизываться и нервно втягивать воздух. Знал: сейчас будет булка, много сахара, а затем последует прогулка, где он вволю набегается и нарезвится.
Но особенно Мавру запомнилось лето. Его, как и многих других лошадей, весной вывезли за город, в конно-спортивный лагерь. Здесь все напоминало детство: и речка, и лес с его таинственными звуками, и луг, по которому весело порхали бабочки.
Митька стал появляться чаще. Кроме понедельника и пятницы, он приезжал теперь в субботу и воскресенье. Радости Мавра не было предела. После обязательной тренировочной программы, где надо было шагать, бегать всякой там рысью, скакать коротким галопом, они уносились с Митькой в лес. От его шелеста и запаха Мавр сатанел, просил повода. Не было той дороги, по которой он вихрем бы не проносился со своим наездником, не было той лесной тропинки, по которой бы он не пробирался своим длинным, упругим шагом.
А иногда они забирались на какую-нибудь поляну, скрытую от посторонних глаз густой кроной деревьев, и отдыхали. Митька ложился на мягкий, звенящий от солнца мох и, о чем-то вздыхая, подолгу смотрел в небо. О чем он думал, Мавр не знал. Лично он не думал. Он просто блаженствовал. Щипал траву, прислушивался к лесным шорохам, крикам птиц, шумно, с удовольствием вдыхал волнующие первобытностью запахи земли.
Однажды Митька не пришел. Мавр не знал, да и не мог знать, что его маленького хозяина родители отправили на третью смену в пионерский лагерь, и страшно огорчился. Все лошади как лошади – и сахар получили, и яблоки, и мягкую корочку круто посоленного хлеба, и вволю набегались, а до него никому и дела нет. Мавр всхрапывал, бил копытом, сердито взвизгивал – все было напрасно: дверь конюшни поминутно хлопала, но входили и выходили чужие, посторонние люди.
