— Давай-ка, Эля Давидовна, — он подтягивает меня к себе поближе и снимает с подоконника. — И как только не вывалилась, зараза рыжая…
Ворчит, как старый дед, пока мы идем. Ну как мы? Олег идет, а я еду у него на руках, положив голову ему на плечо, и радуюсь, что не надо самой перебирать ногами. Даже в моей затуманенном мозгу возникают подозрения, что сейчас самостоятельное передвижение для меня затруднительно и может кончиться плачевно.
Правда, покатушки длятся недолго. Жаль. Мне нравится. Хочу рабов, чтобы меня носили, или, хотя бы, носили кофры с объективами.
Раевский сгружает меня на что-то мягкое, и я сразу же сворачиваюсь в клубок.
Слышу тяжкий вздох, а потом меня накрывает шерстяным одеялом, оно такое тяжелое, что просто придавливает меня. Перебирая пальцами, я подтягиваю его к самому подбородку.
— Эля? Эля? — пытается достучаться до меня Олег.
Да слышу я все. Только говорить лень. Разлепляю слезящиеся глаза и смотрю на него с укоризной.
— У тебя аллергия на какие-то лекарства есть?
Мозги ворлчаются с трудом, но, хорошенько подумав, я отвечаю:
— На аспирин, парацетамол и анальгин…
— Блядь!
И чего он так нервничает? Ничего страшного.
Я немного отлежусь. Пару часиков. И буду в норме. Переохладилась просто. Вон даже насморк передумал начинаться…
Но Раевский не успокаивается и продолжает меня щупать то за лоб, то за шею, а я вяло отбиваюсь. Мне хочется, чтобы меня оставили в покое, и через некоторое время я догадываюсь донести до него это вербально.
— Пить и спать.
Посопев Олег выходит из комнаты, а я смеживаю тяжелые веки и проваливаюсь в забытье.
— Элька… Эль?
Ну что опять?
— Выпей, — требует противный Раевский.
— Отвали, — сопротивляюсь я.
— Жопа Давидовна, пей давай, и тогда отвалю. Будешь упираться, напою насильно.
— Грехи мои тяжкие, — постанывая я чуть приподнимаюсь на своем лежбище."
"Олег закашливается:
— По грехам и плата. Мозгов нет — терпи.
Хочу на него зыркнуть, но, видимо, эффект слабоват, потому что Олег только хмыкает:
— Не работает, ведьма, твое колдовство: я огнеупорный.
Пей.
Пить и вправду хочется. Я делаю из протянутой чашки большой глоток и с запозданием радуюсь, что там не кипяток, но вот вкус… У меня даже глаза на лоб лезут:
— Что это? — спилю я.
— Народное средство. Бабушкин рецепт. Еще давай хлебай.
— Ну уж нет!
Похоже, у Раевского бабушка тоже садюга.
Потому что в здравом уме и при наличии хоть какого-то сочувствия к больному лечить им пойлом никто не станет.
