Парадные двери открывались в широкое фойе, уставленное кувшинами со святой водой, а двери в святилище были приоткрыты, выпуская блаженно прохладный воздух ко входу, но не на это я обратил внимание, как только зашел.
Первой я заметил женщину в передней части алтаря, она стояла на коленях со склоненной головой. Ее темные волосы были собраны в тугой пучок, как у танцовщицы, а длинная шея и стройные плечи были обнажены под черным топиком. Одежда для танцев, понял я, подойдя ближе и стараясь вести себя тихо, но, похоже, это не имело значения.
Она была так поглощена молитвой, что даже не пошевелилась, когда я скользнул на скамью позади ее ряда.
Даже спустя все эти месяцы я мог проследить по памяти каждый дюйм ее спины. Каждую веснушку, каждую линию мышц, изгиб лопатки. И оттенок ее волос – темный, как кофе, и такой же насыщенный – я тоже прекрасно помнил. А теперь, когда она была так близко, все мои благие намерения и чистые помыслы поглощало нечто более темное и первобытное.
Я хотел распустить этот пучок, а затем намотать ее шелковистые пряди на руку. Мне хотелось стянуть с нее топ и поиграть с ее упругой грудью. Я жаждал поласкать ее мягкие складочки через ткань эластичных танцевальных штанов, пока их не пропитают соки возбуждения.
Нет, даже сейчас я не был честен с собой, потому что на самом деле мои желания были гораздо порочнее. Я хотел услышать, как моя ладонь звонко опускается на ее попку. Хотел заставить Поппи ползать у моих ног, умолять меня, хотел безжалостно царапать щетиной нежную кожу внутренней стороны бедер.
Хотел заставить ее стереть каждую минуту боли, которую мне пришлось испытать из-за нее, уничтожить память об этих минутах с помощью ее рта, пальцев и сладкой горячей киски.
Меня так и подмывало сделать именно это – подхватить ее на руки, перекинуть через плечо и найти какое-нибудь тихое местечко: ее студию, мотель, переулок, да все равно что – и показать Поппи, что именно сотворили со мной десять месяцев нашей разлуки.
«То, что она не со Стерлингом, еще не значит, что она хочет быть с тобой, – напомнил я себе. – Ты здесь, чтобы отдать ей четки, и всё».
«Но, может, одно прикосновение, всего одно, прежде чем отдашь ей четки и попрощаешься навсегда…»
Я опустился на скамеечку для коленопреклонения, подался вперед и протянул руку, застыв буквально в дюйме от ее тела.
– Ягненок, – прошептал я прозвище, которое ей дал. – Маленький ягненок.
