История нового имени

Просыпались в шесть, до обеда занимались, в три шли к нам на пляж, в семь возвращались домой, ужинали и повторяли то, что учили утром. Нино ни разу не пришел без друга. При всей их с Бруно непохожести они отлично ладили. По-моему, им и с нами было легче общаться, потому что они были вдвоем.

Пинучча с самого начала не верила в их дружбу и утверждала, что между ними нет ничего общего. По ее мнению, их отношения держались только на бесконечном терпении добряка Бруно, который безропотно сносил болтливость Нино, с утра до вечера поровшего чепуху.

«Вот именно, чепуху!» – повторяла она, чтобы тут же с ехидным видом извиниться передо мной, которая эту чепуху обожает. «Вы все образованные, – говорила она, – только вы друг друга и понимаете, это ясно. Но тебе не кажется, что остальным его треп малость поднадоел?»"

"Мне очень понравились эти ее слова. Они подтверждали – и Лила была тому немым свидетелем, – что нас с Нино связывают особые отношения, и никому из них нечего и надеяться в них вклиниться.

Но в один из дней Пинучча, обращаясь к Бруно и Лиле, с презрением сказала: «Пошли лучше купаться, вода отличная, а эти двое пусть и дальше сидят и корчат из себя умников». Корчат из себя умников. Это означало, что на самом деле беседы, которые мы с Нино вели, не интересовали ни его, ни меня и были только притворством, уловкой. До меня смысл этой реплики дошел не сразу, но Нино умолк на полуслове и помрачнел. Затем он вскочил на ноги, побежал к морю и плюхнулся в воду, даже не попробовав, теплая она или холодная, а когда мы к нему присоединились, принялся на нас брызгать, а потом налетел на Бруно и начал в шутку его топить.

Вот, думала я, он знает кучу вещей, но, когда хочет, умеет и повеселиться. Почему же со мной он всегда так серьезен? Может, это профессор Галиани убедила его, что меня не интересует ничего, кроме учебы? Или я сама – своими очками, своими разговорами – произвожу на него такое впечатление?

С этой минуты я с нарастающей горечью отмечала, как стремительно летит время наших встреч, не оставляя за собой ничего, кроме его слов, проникнутых страстным желанием самовыражения, и моих попыток показать ему, что я каждое из них ловлю на лету и спешу с ним согласиться.

Больше он не брал меня за руку и не предлагал посидеть на его полотенце.