История нового имени

Да, он раз сто меня трахнул, и благодаря ему я поняла, что ты – кусок дерьма, и все, на что ты способен в постели, – это требовать от меня делать мерзости, от которых меня тошнит. Нравится тебе такая правда? Ты доволен?

В доме воцарилась тишина. После этих слов Стефано замолчал, я перестала колотить в дверь, а Нунция – плакать. До нас снова донесся шум проезжающих мимо машин, отзвуки голосов, кудахтанье кур.

Прошло несколько минут, и Стефано заговорил, но так тихо, что мы не могли расслышать ни слова.

Все же я поняла, что он пытается успокоиться и бормочет короткие бессвязные фразы: да что ты такое говоришь, пожалуйста, не говори так, прошу тебя, перестань… Признание Лилы было для него таким невыносимым, что он предпочел принять его за ложь. Он поверил, что Лила нарочно оклеветала себя, чтобы причинить ему боль; сказанное ею было так чудовищно, что оглушило его не хуже сбивающего с ног удара. Он расшифровал ее слова по-своему: если ты еще не понял, что твои обвинения беспочвенны, то вот тебе, получай.

Но на меня признание Лилы произвело впечатление не менее ужасное, чем грубость Стефано. Я осознала, что, как бы меня ни пугала та безмерная жестокость, которую он ловко прятал под мягкими манерами и доброй улыбкой, смелость Лилы, ее доходящая до бесстыдства дерзость, позволявшая ей выкрикнуть мужу в лицо правду, выдав ее за ложь, ужасала не меньше. Стефано выходка Лилы помогла прийти в чувство, потому что он убедил себя, что жена его обманывает, но меня, которая знала правду, она пронзила в самое сердце.

Когда голос колбасника снова окреп, мы с Нунцией поняли, что худшее миновало. Дон Акилле отступил, и его сын мог вернуть себе облик милого и славного парня, благодаря которому так преуспел в торговле. Теперь Стефано выглядел растерянным; он уже сам не понимал, что на него нашло, что такое случилось с его голосом и руками. И хотя его еще преследовал образ держащихся за руки Лилы и Нино, он воспринимал сказанные ею ужасные вещи как нечто не имеющее отношения к реальной действительности.

Дверь оставалась закрытой, и ключ в замочной скважине не повернулся до следующего утра. Голос Стефано был полон грусти – похоже, он был сильно огорчен и о чем-то умолял жену. Мы с Нунцией еще несколько часов просидели у них под дверью, изредка обмениваясь чуть слышными бесполезными репликами. Мы шептались, они шептались… «Если я расскажу об этом Рино, – говорила Нунция, – он его убьет, точно убьет».