Он боялся прослыть рогоносцем и бахвалился собственными похождениями.
Впрочем, ревновал Стефано не ко всем, выстраивая предполагаемых соперников в соответствии со своего рода иерархией. Лила скоро поняла, что наибольшее беспокойство в нем вызывал Микеле. Стефано чувствовал, что Микеле постоянно его обманывает и держит за мальчишку. Лила ни разу не обмолвилась о том, что Солара пытался ее поцеловать и даже предлагал стать его любовницей, но Стефано догадывался, что Микеле, упорно добивавшийся его разорения, мечтал еще и увести у него жену – это прозвучало бы заключительным аккордом его полной победы над домом Карраччи.
С другой стороны, простая логика подсказывала ему, что здесь не обошлось – не могло обойтись – без попустительства Лилы. Одним словом, она была кругом виновата. Он постоянно донимал ее вопросами: «Ты виделась с Микеле? О чем вы говорили? Он опять просил, чтобы ты нарисовала ему новые модели?» Иногда его злоба доходила до того, что он орал: «Не смей даже здороваться с этим подонком!» Он рылся в ее вещах, упорно ища доказательств того, что его жена – шлюха.
Положение стало особенно нестерпимым сначала из-за Паскуале, а затем из-за Рино."
"Разумеется, Паскуале последним, даже позже Лилы, узнал, что его невеста крутит шашни со Стефано. Никто ему об этом не рассказывал, но однажды воскресным сентябрьским вечером он своими глазами увидел, как они в обнимку выходят из дома на Реттифило. Накануне Ада сказала ему, что должна сидеть с матерью, а потому их свидание отменяется.
Паскуале и сам был вечно занят – если не работой, то политическими делами, и не замечал, что невеста явно его избегает. Застав ее со Стефано, он испытал шок; его первым порывом было броситься к ним и перерезать горло обоим, но коммунистические убеждения не позволили ему дать волю гневу. Недавно Паскуале избрали секретарем партийной ячейки нашего квартала, и, хотя в прошлом он, как и все мальчишки, с которыми мы выросли, мог по случаю обозвать девчонку шлюхой, теперь, став более подкованным – он читал газету «Унита» и коммунистические брошюры и вел заседания ячейки, – старался ничего подобного не делать и даже убеждал себя, что женщины в общем и целом ничем не хуже мужчин, что они имеют право на собственные мысли и чувства и должны пользоваться такой же свободой.
Раздираемый обидой, но не способный изменить своей широте взглядов, на следующий вечер, даже не помывшись после работы, он пошел к Аде и сказал ей, что ему все известно.
