История нового имени

Впрочем, я шла к Лиле вовсе не затем, чтобы сидеть на учебниками; я надеялась, что мы с ней наконец обо всем подробно поговорим; гибнущая репутация отличницы больше меня не волновала. Уж лучше целый вечер проболтать с Лилой, чем терпеть придирки матери и приставания младших, думать про Нино и выслушивать упреки Антонио. По крайней мере, узнаю хоть что-то о замужней жизни, которая скоро – в этом я не сомневалась – ждет и меня.

Лила обрадовалась моему появлению и не скрывала этого. Отек у нее под глазом почти прошел, губа зажила.

Она была красиво одета, причесана и накрашена, а по квартире ходила так, словно была не у себя дома, а пришла в гости. В прихожей все еще высилась груда коробок со свадебными подарками, в комнатах пахло штукатуркой, свежей краской и – слегка – спиртом от новой мебели в гостиной: стола и зеркального буфета с резными украшениями в виде листвы, в котором стоял серебряный сундучок со столовыми приборами, а полки ломились от тарелок, бокалов и бутылок с напитками всех цветов радуги.

Лила сварила кофе. Мне нравилось сидеть с ней в просторной кухне и строить из себя важную даму, как когда-то в детстве, когда мы играли возле подвальной решетки. Здесь было тихо, и я жалела, что не приходила раньше. У меня есть подруга-ровесница, обладательница целой квартиры, полной прекрасных дорогих вещей. Подруге совершенно нечем заняться, и она искренне мне рада. Пусть мы обе изменились – и продолжаем меняться, – взаимная симпатия никуда не делась. Так почему бы мне не расслабиться? Впервые со дня свадьбы Лилы я чувствовала себя спокойно.

– Как у тебя со Стефано?

– Нормально.

– Выяснили отношения?

– Мне с ним давно все ясно, – ухмыльнулась Лила.

– Что именно?

– Меня от него воротит.

– Как в Амальфи?

– Угу.

– Он тебя бьет?

Она провела рукой по лицу.

– Нет, больше не бьет.

– Так в чем же дело?

– В унижении.

– А ты что?

– Делаю, что он хочет.

Я поколебалась, но все же спросила:

– По крайней мере, в постели тебе с ним хорошо?

Лила сморщилась и сразу посерьезнела.

Когда она говорила о муже, на ее лице возникало выражение покорной гадливости. Не враждебности, не неприязни, даже не отвращения, а пренебрежительного презрения, как от чего-то грязного и невероятно противного."

"Я слушала, пытаясь ее понять, но все же не понимала. Много лет назад Лила замахнулась на Марчелло сапожным ножом, угрожая убить его только за то, что он посмел схватить меня за руку и сломал мой браслет.