Под тогой, в которой его похоронили, были толстые шерстяные гетры и телогрейка: он жил в холодной стране на краю мира; холоднее ее разве что Каледония, где люди больше походят на зверей и кутаются в рыжие шкуры. Даже Риму их земли без надобности. Вскоре этих дикарей отгородят большой стеной, и пусть сидят себе в своей вечной мерзлоте.
— Вы самый старший? — спросил Никт.
— На кладбище? Да, я.
— То есть вас здесь первым похоронили?
Гай Помпей замялся.
— Почти… До кельтов на острове жили другие люди. Один из них погребен здесь.
— Ага… — Никт подумал. — Где?
Гай указал на макушку холма.
— Наверху! — решил мальчик.
Гай покачал головой.
— А где тогда? — не понял Никт.
Старый римлянин взъерошил мальчику волосы.
— В холме. Внутри. Сначала товарищи принесли сюда меня. За мной последовали местные чиновники, а затем мимы в восковых масках, которые изображали мою супругу, умершую от лихорадки в Камулодунуме, и отца, убитого на границе с Галлией. Три сотни лет спустя один крестьянин искал новое пастбище для овец и наткнулся на валун, закрывавший вход.
Он откатил его и спустился в подземелье холма, надеясь найти клад. Через некоторое время крестьянин вышел, а его черные волосы оказались белыми, как мои…
— Что он там увидел?
Гай, помолчав, сказал:
— Он не рассказывал. Но больше сюда не вернулся. Валун поставили на место и со временем о происшествии забыли. Потом, двести лет назад, когда строили склеп Фробишеров, ход отыскался снова. Юноша, который его обнаружил, решил, что найдет там сокровища, и никому ничего не рассказал.
Он задвинул ход гробом Эфраима Петтифера и однажды ночью спустился под землю, думая, что никто его не увидит.
— А когда он вылез, у него тоже волосы были белые?
— Он остался там.
— Как это?.. А-а… Кто же в холме похоронен?
Гай покачал головой.
— Не знаю, юный Оуэнс. Но я ощущал его присутствие, когда кладбище было пустым. В глубине холма что-то затаилось и ждало.
— Ждало чего?
— Я ощущал лишь само ожидание, — отвечал Гай Помпей.
Скарлетт пришла на кладбище, обнимая толстую книжку с картинками, и села рядом с мамой на зеленую скамейку у ворот.
Мать листала какое-то наглядное пособие, а девочка читала книжку, грелась в лучах весеннего солнца и изо всех сил старалась не видеть мальчика, который сначала махал ей из-за увитого плющом памятника, а потом, когда она решительно отвела глаза, выскочил — совсем как чертик из коробочки — из-за могильного камня некоего Дзёдзи Г. Сёдзи (?— 1921, «…был странником, и вы приняли Меня»).
