Исцеление любовью

Рэнсом сжался от резкой боли.

– Еще одна женщина, для которой было бы лучше, если бы я вовсе не рождался.

– В то время я был еще молодым лакеем, меня наняли, когда герцогиня ждала вас. Все в доме ходили на цыпочках и боялись дышать. Мне рассказали, что годом раньше у герцогини родился мертвый ребенок. В людской поговаривали, будто бы врачи предупредили герцогиню, что следующих родов она не переживет.

Мертвый ребенок? Годом раньше?

Об этом Рэнсом слышал впервые.

– Но она решила пойти на риск, – продолжал Дункан.

 – Потому что хотела, чтобы родились вы. Когда закончились роды, меня прислали вынести из комнаты саквояж врача. Я уже собирался уходить, когда герцогиня взяла меня за руку… – Камердинер закашлялся. – «Пообещайте, – попросила она, – пообещайте показать ему, что такое любовь».

Рэнсом сидел не шелохнувшись.

– У нее началась горячка, – рассказывал Дункан, – ей оставалось уже недолго. Я понял, что она приняла меня за герцога. Но сказать ей об этом я не мог, а звать его уже не было времени. И потом герцог вряд ли сказал бы ей то, что она жаждала услышать.

Да, черта с два бы он дал такое обещание. Отец Рэнсома оставался холодным и злопамятным до самого конца.

– Я не мог допустить, чтобы молодая герцогиня умерла в тревоге. И я пообещал. Поклялся показать вам, что такое любовь. И потом еще тридцать лет делал все возможное, чтобы сдержать обещание.

Боже мой. Где еще одно ведро ледяной воды, когда оно так необходимо ему – чтобы капли на лице стали незаметными?

Погрузившись глубже в ванну, Рэнсом подтянул колени к груди и потер лицо обеими ладонями.

Его горничным и гувернерам было запрещено относиться к нему по-доброму. Но кто всегда был рядом с ним? Кто выхаживал его после каждой попойки, зашивал раны, облачал его в безукоризненные фраки, тесные, как материнские объятия? Кто провел с ним последние семь месяцев, пока он, Рэнсом, с трудом отползал от самого края могилы?

Все это время рядом был Дункан.

– И только теперь… – хрипло выговорил Рэнсом. – Все это вы говорите мне только теперь.

– Раньше я думал, что вы не готовы выслушать меня. И я был прав.

– Но… зачем? Никакая пенсия в мире не стоит тридцати лет прислуживания мне. Вдобавок я не давал никаких оснований для преданности.

– Разумеется, не давали. Тридцать лет я держал свое слово потому, что оно придавало смысл моей работе. Иначе я не смог бы уважать себя. Конечно, это ничтожное, незначительное уважение, но все-таки уважение. Но, видимо, с вашей точки зрения, я зря прожил свою жизнь.