Исцеление любовью

Опять из-за каких-то дурацких клятв, а все они – чушь собачья… Но теперь, когда вы избавили меня от необходимости держать слово… – Камердинер тяжело вздохнул. – Я, наверное, поселюсь где-нибудь в Ирландии, в маленьком коттедже у моря. С нетерпением жду этого момента.

Рэнсом протянул руку, пытаясь нащупать поблизости полотенце или свою одежду.

– Не знаю, ваша светлость. Это уже не моя забота. Но если позволите, на прощание я все же дам вам совет… Вы не в том положении, чтобы привередничать. Если вам предлагают любовь или дружбу, принимайте.

И Рэнсом остался один – слепой, голый, мокрый и дрожащий. Совсем один, как в день своего появления на свет.

Ему не оставалось ничего другого, кроме как начать заново.

И попытаться вернуть все, что он имел.

При свете единственной свечи Иззи мерила шагами свою спальню.

Она снова взглянула на часы. Половина третьего ночи. В прошлый раз она смотрела на часы всего девять минут назад.

Куда же мог уйти Рэнсом? Совсем один, среди ночи? По ее настоянию Дункан отправился искать его. Оба должны были вернуться еще несколько часов назад. Теперь Иззи тревожилась за обоих.

Она то злилась на него за побег, то боялась, что с ним случилось что-то ужасное. Рэнсом – взрослый мужчина, твердила она себе. Магнус не бросит его в беде. Но, с другой стороны, собака не способна предотвратить несчастный случай. А если он заблудился? Если свалился в реку?

Или он сбежал в Шотландию с кем-нибудь из фрейлин? Иззи не винила его, помня, сколько резкостей наговорила.

Господи! Эта неизвестность убивала ее. Наверное, стоило бы отправиться на поиски самой. Надо только взять лампу и разбудить Белоснежку, мирно спящую на ложе из стружек.

Решено. Иззи потянулась за своим плащом и ботинками. Нельзя просто сидеть сложа руки и ждать неизвестно чего.

Трясущимися руками она принялась развязывать шнурки на ботинках. Почему ей вечно не хватает терпения распутать их, снимая ботинки вечером, Иззи не знала.

Теперь, когда она приняла решение отправиться на поиски, ее тревога усилилась. И в отличие от уже привычного ей зябкого страха перед темнотой этот ужас имел определенную форму и вид.

Потому что он не был воображаемым. Уже нет. Это был неподдельный страх за человека, который ей дорог. Которого она любит.