— Пошли отсюда! Вот завтра с утра к господину управляющему приходите, пусть он ваши дела решает! Кыш, сказал! Отдыхает Катерина Сергеевна! Не беспокойте ее!
Бабы взвыли ещё пуще:
— Трофимушка, так ить чем Семеныч нам помогет-то? Бабка барышни, Пелагея Степановна, могла же лечить людей! Можа, и барышня Катерина Сергеевна чё могет? Так ить напасть какая стряслась!
Я подошла ближе:
— Ну, что там у вас случилось? Говорите, только по очереди, не все сразу.
Бабы испуганно примолкли. Одну я точно знала, это птичница Груня, а двух других вроде не видала. Потом Груня, видно в силу личного знакомства со мной, первой начала:
— Так ить дело-то тут какое, и говорить-то стыдобушно, да деваться некуда. Мужики наши, мой Федул, вот Наталкин Пров, да Силантий Любавин, они ж самые первые по деревне бражники! И где они берут-то ее, проклятущую!? Ежлив дома и ставлю медовую брагу, так на великие праздники, Рождество али Пасху.
А оне повремень хмельные ходют! Ране Гаврила как-то через Игнатьевну списывал имя барщину, а ныне как быть? Господин управляющий не потрафит им! Ой, продадут мужиков, али в рекруты сдадут! А у нас ведь детушки малые!
Я непонимающе смотрела на них, что они от меня хотят? Чтобы я им барщину списала, что ли? Но Груня продолжила, подвывая и сморкаясь в угол платка:
— Так вот по прошлой ночи, как раз намедни перед вашим приездом, мужики ещё с вечера бражничать почали, потом убрели куда-то.
Затем, уж за полночь, такие крики, такой вой, что жуть взяла! Ну, чисто черти с кого-то шкуру живьём снимают! Я дверь на запор, сама трясусь вся до последней жилочки! А в дверь ктой-то ломиться, да воет, прям, нечиста сила перед Рождеством! Потом кое-как спознала голос своего Федула, открыла.
А он и словечка сказать не может, трясется только, да головой трясет, мелко-мелко так… страсть какая! А ещё, прости Господи, обдристанный весь, словно дитё малое! Пришлось в лохани его мыть, как сосунка мелкого, да портки на улицу выбрасывать, в хате дышать нечем было.
