Яна присмотрелась – книги Горькова были, но стояли вперемешку с другими, из них не сделали алтарь, но и не выкинули. Зато фотографий писателя не было ни одной. В простенке висел большой фотопортрет юноши, видимо, покойного младшего сына, в книжном шкафу стоял моментальный снимок Евгения в военно-морской форме, да в полку между стекол была небрежно заткнута школьная фотография какой-то круглощекой девочки. Яна спросила, кто это, и Горьков с мамой в один голос воскликнули: «Наша спасительница!» Юная соседка сверху ухаживала за Валентиной Дмитриевной, но когда бабушка узнала, чей сын Евгений Горьков, запретила всякие контакты.
Поэтому им и хочется узнать правду.
Евгений сказал, что в массовом сознании вина его отца укоренилась уже слишком глубоко, не выкорчевать, но если близкие люди узнают правду и поверят в нее, этого будет довольно.
Отдав небольшую дань светским условностям, то есть выпив в компании Валентины Дмитриевны чашечку чаю, поговорив о погоде и новых телевизионных фильмах, Яна с Евгением перешли в кухню, где он, плотно притворив двери, рассказал, что его отец фактически совершил самоубийство с помощью соседа по камере, потому что следователь пытками вымогал у него признание.
Яна была шокирована, но не слишком удивлена. Среди ее коллег-следователей это не обсуждалось, но оперативники порой давали понять, что есть способ развязать человеку язык, если он, зараза такая, запирается.
Понятно теперь, почему Костенко стало плохо с сердцем, когда он узнал, что кто-то интересуется его «звездным» делом. Горьков мертв, его не спросишь, но остались оперативники, которые его избивали, работники СИЗО, судебный медик, давший липовое заключение. Вдруг они заговорят, если им зададут вопросы? Кто-кто, а старый следователь знает, что расколоть можно почти любого человека.
Как он сам в свое время давил на Павла Николаевича, мол, давай, признавайся, а то посадим в камеру сыновей и с ними такое сделают, что они обрадуются расстрелу как невесте, так и оперативников начнут прессовать по той же самой схеме.
Только как доказать, что Костенко виновен? Рассказы, тем более из третьих уст, – не основание для масштабной проверки.
