Я даже вскинула руку, чтобы загородить лицо, а особенно глаза.
Но птица не напала, не попыталась вцепиться мне в кожу когтями — не смертельно, но всё же приятного мало. Она просто напоролась грудью на остриё меча."
"Я замерла, недоуменно моргая, и на несколько мгновений у меня из головы пропали все до единой мысли. Время застыло, дёрнулось, словно от удара, и поползло медленно-медленно, давая во всех подробностях рассмотреть, как длинный клинок пропарывает птичье тело насквозь. И ворон замирает, нанизанный на него, как на вертел.
— Что ты... — пробормотала я, не узнавая свой голос.
Но птица, похоже, меня уже не слышала: свесила голову, перестала дёргаться. Её крылья опустились, глаза помутнели. Я поборола первое желание просто отшвырнуть меч от себя подальше. Как это вообще понимать?
Но не успела я ещё хоть что-то решить, оглушённая неожиданным потрясением, как тушка ворона начала растворяться, обращаясь дымом, невероятно густым и таким тяжёлым, что он стекал на пол, словно дёготь.
Скоро меч снова стал чистым: ни капли крови на гладкой стали.
А сгусток темноты — всё, что осталось от ипостаси Ингюса, — вдруг стал расти, поднимаясь над каменным полом, словно муравейник — такой же кишащий, подвижный перетекающий.
Я сделала шаг назад, выставив перед собой клинок, а ещё — ожидая, что теперь будет, и готовясь к самому худшему. Вдруг это очередная уловка Балора? Может, он уже убил ворона, а это лишь очередное порождение его магии? Почему нет? И вот он сейчас сам встанет передо мной, а там. Кто знает, какая кара меня ждёт.
Но совсем скоро стало понятно, что это не Балор и даже никто и его подручных. Чернильный мрак начал принимать форму человека — совершенно, кажется, обычную. Две руки, две ноги — ничего от фоморов. Мужчина сидел на коленях, обхватив себя руками за плечи, и медленно выпрямлял спину вместе с тем, как становился всё более реальным и осязаемым на вид. Он был в одних штанах, з на его коже бледно, но всё ярче с каждым мигом светились уже знакомые мне знаки. Которые я запомнила очень хорошо в тот день, когда разглядывала на теле Ингюса.
Прореха на его боку — там, где когда-то был рваный шрам, — стягивалась, выравниваясь, вновь оплетаясь вязью символов, которые теперь стали вполне различимыми.
— Знаешь, как говорят? — голос Ингюса пронёсся где-то над головой, словно он ещё продолжал парить вороном под сводом хранилища. — Клин клином вышибают.
Он встал и повернулся ко мне, расправил плечи — теперь гораздо более внушительный и высокий.
