Он не отвечает на мой поцелуй лишь первую секунду, затем целует в ответ. Его руки обнимают меня за талию. Он сильно сжимает меня в объятиях, и одновременно с этим его язык находит мой, мне становится жарко: я где-то на периферии сознания отмечаю, что так сильно муж меня не прижимал к себе никогда, или я не замечала? И поцелуй с Платоном совсем другой, такой, что кружит голову, одновременно и томный, и напористый.
Андрей никогда не любил целоваться «просто так». У него поцелуй всегда – лишь прелюдия к сексу.
А сейчас…"
"Мне трудно взять в себя в руки, но я вспоминаю, для чего все это затеяла и начинаю расстегивать его рубашку.
Видимо, Платон тоже приходит в себя, он прерывает поцелуй. Я с удивлением понимаю, что у меня горят губы и щеки. Как я хорошо вжилась в роль. В крови, наверное, играет адреналин: очень хочется довести дело до конца.
– Остановись, ты сама не понимаешь, что творишь, потом будешь жалеть, – говорит Платон с придыханием, и я вижу, что это дается ему с трудом: он еле сдерживается, и его руки все еще на моей талии.
Я спокойно отвечаю:
– Ты же ведь знал, что он мне изменяет? Знал, да?
В его глазах я нахожу отголоски той же боли, что я недавно испытала, когда узнала о предательстве Андрея. Приятно, что мне кто-то сочувствует, но я здесь не для этого. Я хочу отомстить, поэтому я снова обхватываю шею Платона руками и притягиваю его к себе. Он отвечает на мой поцелуй, теперь еще более страстно. Наши языки сплетаются так, что мне становится трудно дышать.
Я понимаю, что победила: Платон больше не сопротивляется, он сам раздевает меня.
Глава 10. Новые крылья
Странно, я думала, что ничего не буду чувствовать из-за ненависти, бурлящей в душе, и оттого, что это всего лишь месть. Но прикосновения и поцелуи Платона приятны, от них кружится голова.
Когда он ложится на меня, и мы соединяемся в одно целое, я теряю голову от происходящего: забываю о том, где я и кто я. Во мне как будто просыпаются какие-то древние инстинкты.
Или это страсть? Или это просто адреналин? Я падаю в пропасть удовольствия и желания, теряю опору, хватаюсь руками за спину Платона, как будто это может остановить мое падение.
Я не чувствую, что происходящее на этом диване в нашей супружеской квартире – неправильно. В тот момент для меня не существовало ничего более естественного. Возможно, это оттого, что в сердце я уже похоронила мужа. У меня больше не было долга хранить ему верность.
