Но и молчать не могу!
— Мне очень жаль, милая, — в этой фразе заключена моя женская скорбь, моя попытка извиниться перед собственной дочерью.
Но она не слышит моих извинений. Зато я слышу всхлипы. Пытаюсь коснуться её, сжавшейся, маленькой, пристёгнутой к сиденью ремнём безопасности. Но Динка дёргает плечом. Мой «идол» низвергнут! Как я могу рассуждать о любви, если сама не смогла сохранить это чувство?
«Папа сказал мне, что любит тебя», — повторяю я Динкину фразу. Вот же, фантазёрка! Что угодно соврёт, лишь бы добиться желаемого.
Вот уж кто точно не знает о любви ничего, так это Самойлов.
Глава 37. Илья
Утро встречает головной болью. На прикроватной тумбочке вижу бутылку с водой. С трудом вспоминаю, что было вчера. Кажется, я перебрал. Надеюсь, ничем не обидел Снежану?"
"Встаю. Умываюсь. Избегаю смотреть на себя. Опухшая, мятая рожа! Это всё старый друг виноват. И моя мягкотелость. Хотелось ему подыграть. Он в юности был ещё тот алкоголик! Вечно грозился меня перепить. Но редко когда удавалось.
И вот, спустя столько лет, удалось. На смартфоне вижу письмо своего собутыльника:
«Как ты? До дома добрался?».
Отвечаю: «Я норм. А ты жив?».
Он отвечает не сразу. И я читаю его сообщение уже в коридоре. На кухне Снежана готовится встретить меня свежим завтраком. А мне неохота смотреть ей в глаза! Сколько очков я утратил вчера? Половину? Но ведь я — человек, а не робот! Могу иногда покутить?
— Привет, — говорю.
Застываю на входе. Не решаюсь присесть.
Она продолжает стоять за плитой.
Яйца скворчат, и, судя по запаху, чуть подгорели. Но Снежана упорно мешает их деревянной лопаткой. Меня игнорирует. Просто молчит.
— Снеж? — говорю виновато.
Но вижу лишь спину, косичку из светлых волос. Завязки от фартука в форме банта на спине. Вместо скандала Снежана избрала молчание. Что ж, это лучше, чем слышать её истерический визг.
Я тоже молчу, ожидаю свой завтрак. Наконец, он готов! И тарелка со стуком становится рядом. Яйца, колбаски и кофе. Я не голоден, но всё равно принимаюсь за дело.
И, пока ковыряю яичную массу, молчание длится.
Снежана садится к столу. Ставит чашечку кофе себе. Отпивает.
— Лапуль, ну не злись, — умоляющим тоном взываю к её милосердию, — Давно не выпивал! Олежку видел в последний раз, наверное, год назад. Столько новостей накопилось! О тебе ему рассказывал. О Никитке, — пытаюсь умаслить её.
Но Снежана сидит, сцепив руки в замок. Веки опущены. Она смотрит в чашку, как будто гадает на гуще.
