О чём она думает? Трудно сказать! Молчит она редко. Но, уж если молчит, то непременно со смыслом.
Мне в голову лезут противные мысли. Я лёг и уснул? Или… нет! Может быть, я домогался её перед сном? Принуждал, изнасиловал, или назвал неприлично. Иначе к чему весь этот театр? Я оценил, как Снежана обижена. Понял, что сам виноват! Готов искупить. Намекни, что ты хочешь?
— Снежок, я тебя чем-то обидел? — иду на рискованный шаг.
Вижу, как тонкие ноздри Снежаны трепещут, ресницы дрожат, а губы алеют на бледном лице.
Вдруг она резко бросает:
— Ты любишь её?
Я хмурюсь:
— Кого?
— Её! — восклицает она, — Свою бывшую!
«Настю?», — думаю я про себя. Для Снежаны она просто «бывшая». Когда, той зимой, после драмы, мы стали встречаться опять, то темы семьи не касались. Она как бы сама собой обрела статус вето. Это решение было обоюдным!
Мы оба старались не думать о том, что существует вне стен квартиры, которую я снял для Снежаны в Торжке. Когда я приезжал к ней туда. Как только ступал на порог.
То всё исчезало! Оставались лишь двое: Снежна и я. Хотя, нет… Тогда у неё в животе был Никитка. А значит, мы были втроём.
— Что за вопросы? — пытаюсь понять.
— Ты называл её имя! — бледнеет Снежана. Пальцы впиваются в стол, а в синеве её глаз появляются слёзы.
— Я? — непонимающе смотрю на неё, — Когда?
— Во сне! — напирает, срываясь на крик.
Как ни стараюсь, но вспомнить подобное нет ни единого шанса.
— Бред, — констатирую я.
— Нет, не бред! Это правда! — упрекает Снежана, — Я слышала!
Тру переносицу.
Всё может быть!
— Может, мне снился кошмар? — пытаюсь шутить.
Но Снежана не хочет смеяться. Она смотрит пристально. Дышит, как будто сорвётся. И я, в ожидании сцены, делаю тягостный вдох.
Помню, во время разборок, когда Настя просила развод, и мы жили, как кошка с собакой. В глубине души я надеялся, ждал, что она передумает. И долго не ездил к Снежане. Она начала мне звонить и писать во внеурочное время. И ночью и днём! Рыдала на том конце провода. Просила её не бросать.
Я уверял, что не брошу. А после, приехав, сказал, что жена подала развод.
Помню, как Снежа осела, прикрыв свой животик.
— Это я виновата? — шепнула она.
Я присел рядом с нею на корточки. Уложил свою голову к ней на колени.
— Это я, это я виноват, — произнёс, не желая делить это чувство вины вместе с ней.
Но теперь, после всех испытаний. Когда мы прошли через ссоры, расстались и снова сошлись. Она предъявляет мне нечто такое, чего я не помню.
