Сжимаю кулаки:
— А то, что этот самый отец собирался лишить Ленарда матери — это тебя ничуть не смущает, да? — спрашиваю потрясённо. — Он у нас хороший! Всегда! А у меня просто глупая обидка?!
— Милая, я не то имела в виду, просто времени прошло достаточно, пора и честь знать, иначе потеряешь всё! Не хочешь сама, позволь, я напишу лорду Эварру. Отправим срочной почтой с ближайшим паромом, или лучше почтовым голубем, пожалуй, так даже быстрее, ведь паром только утром!
Матушка будто сама с собой разговаривает и сама себе кивает, соглашаясь.
— Поверить не могу! — хватаюсь за голову. — Нет! Слышишь меня?! Мой ответ нет! Мы не будем ничего никому писать! О чём ты, вообще? У нас всё хорошо! Скоро переберёмся на материк, и будут тебе твои театры и яблоки! Только угомонись, прошу!
Складываю руки на груди в молящем жесте.
— Причём тут яблоки, глупенькая? — тихо проговаривает матушка, рассматривая меня со снисходительной жалостью. — Я хочу твою жизнь спасти, твою и Ленарда, дурочка ты моя неразумная!
В один большой шаг оказываюсь рядом с ней.
Хватаю её за запястье, склоняюсь к её лицу и шепчу горячо:"
"— Ты не станешь никому писать, не скажешь ни слова. Хоть раз послушай и сделай, как я прошу! Ты понятия не имеешь, на что способен Роланд! Это безжалостный зверь! В нём нет ничего человеческого. Если ты напишешь ему, ты не спасёшь меня, а погубишь! Нет у меня обратной дороги, пойми ты это! Её нет! Если он узнает, что я всё это время обманывала его, что я забрала у него сына, он… просто убьёт меня, вот и всё! Да! И не спорь! Ты будешь молчать, и держать всё в тайне! Иначе ты мне не мать!
Закончив гневную отповедь, тяжело дышу.
Ленард будто чувствует моё настроение, принимается громко плакать. Разворачиваюсь, подхватываю его на руки и иду прочь с кухни.
— Софи, а ужин? — доносится мне в спину растерянным голосом.
— Не голодная! — бросаю резко через плечо, не замедляя шага.
Стою в ночной рубашке перед зеркалом, расчёсываю волосы. Ленард, наревевшись, тихонько спит в кроватке. Замечаю в отражении зеркала, как осторожно приоткрывается дверь.
Порог переступает матушка с подносом в руках. Я уже успела пожалеть, что отказалась от ужина, но гордость не позволила спуститься вниз.
Обидные слова матушки до сих пор молоточком стучат в ушах. Выходит, всё это время она была не на моей стороне, а на стороне Роланда, и от этого вдвойне больней.
— Софи, доченька, я разогрела, покушай, не дело это ложиться голодной спать. Ты уж прости меня, я ведь хочу как лучше.
