Мы реально с ним много хлебнули и да, в какой-то степени партнёр почти семья, поэтому семью я эту загружал полубухого в такси, а потом выгружал и тащил до лифта, а в квартире встретил заспанный Женька, который только покачал головой, и уточнил:
— Катя точно будет здоровенькой? Он за все успел поднять тост?
Я усмехнулся, потрепал Женьку по волосам. И сказал:
— За все, водички ему поставь холодной у кровати.
— Поставлю. Надо же входить в роль того, кто принесёт ему стакан воды в старости.
Женька усмехнулся и протянул мне руку.
Я пожал её и на прощание сказал:
— Закройся, чтобы я слышал, как замки щёлкнули.
— Хорошо, дядя Олег.
Я вышел из подъезда, сел в такси.
Что вот было у Давыдова старшего, что у младшего это невозможная какая-то просто нереальная возможность даже самую патовую ситуацию сделать чуточку приятней и да, это я сейчас говорил про Женьку, который насмешил в конце, про Давыдова, который развлекал меня весь вечер.
Такие друзья на весь золото.
Когда машина припарковалась напротив ворот, я рассчитался с таксистом и вышел, вдохнул прохладный влажный воздух и запрокинул голову к небу.
Смешно.
Мы, когда с Варей только начали встречаться, я позвал её на пляж в черте города, через частный сектор, а купаться уже было холодно, и вот, значит, мы сидели с ней на песке, на который я бросил свою куртку, и показывал созвездие.
Она смеялась скромно и говорила, что не верит мне, что я могу знать столько всего про карту звёздного неба, а я ни хрена и не знал, придумывал на ходу, только чтобы видеть улыбку на её губах.
И ведь самое дурацкое, что даже когда она обо всем узнала, я не хотел ей ничего плохого.
Я не хотел, чтобы она уезжала, чтобы что-то менялось. Я вымаливал бы у неё прощения изо дня в день, каждый раз бы рассказывал, сколько много она для меня значит, и оборачиваясь назад, я понимал, что моя тупая глупая упёртость в тот момент сыграла против меня. Надо было сразу упасть в ноги, каяться, каяться, каяться.
Я тяжело вздохнул, дошёл до дома, открыл дверь.
Пахло сыростью, в доме никто не жил, и пока Варя лежала с Катенькой в больнице, я почти все время проводил в квартире и тесть, теща, Лина, я не был один, но настоящее осознание того, что у меня больше нет семьи, накатило именно сейчас, когда я, стоя посреди холодного дома, не слышал ничего, окружала одна тишина, пустота:
И это закономерный финал для такого идиота, как я.
Сам все продолбал, сам все променял.
Я понимал, что этот дом не услышит детских криков, детского смеха.
