— Почему вы не даёте мне увидеться с дочерью?
— Вы слишком слабы. Вы сейчас паникуете. А пока вы паникуете, ничего хорошего не произойдёт:
Я огляделась. Перед глазами все равно стояла какая-то муть. Я была одна в палате. А палата, рассчитанная на двоих.
— Давайте сейчас я позову вашего мужа.
Почему-то, вопреки здравому смыслу, я замотала головой.
— Нет, нет, я хочу видеть дочь. Пожалуйста, я вас прошу. Я хочу увидеть девочку, свою девочку, — судорожное непонятное желание увидеть ребёнка и понять, что меня не обманули, что она действительно родилась, с ней все в порядке, не отпускало меня.
Оно было сейчас настолько ярким, настолько важным, что у меня напрочь отказывала голова. О какой рациональности может идти речь, когда на кону жизнь ребёнка.
Врач покачал головой, и в этот момент медсестра оказалась рядом. Я даже не поняла, где она все это время находилась, но когда лечащий доктор встал со стула и сделал шаг в сторону медсестра заняла его место. Она пристально всматривалась в моё растерянное лицо, наблюдала за тем, как я закусывала губы и качала головой.
Дверь с таким пронзительным скрипом пошатнулась, что мне хотелось зажать уши.
Скрип был таким невозможным, как будто бы металлической ложкой по металлической кастрюле провели.
Мерзко, противно, неприятно.
Я не хотела поднимать глаза, я не хотела сталкиваться взглядом со своим мужем, который был венцом всех бед.
Это он во всем виноват.
Я не понимала, зачем он здесь вообще топчется.
Зачем он находился здесь все это время.
Я же правильно поняла, что сколько я лежала в реанимации, он столько времени был здесь или нет?
Я опустила глаза, закусила губы.
Я просто хотела видеть свою дочь, и никого более. Мне не нужны были сейчас никакие оправдания, ни разговоры, ни убеждения в том, что мой муж все исправит:
Ничего он не исправит. Он пустил на самотёк ситуацию и его любовница, она довела историю до того, что я оказалась прикована к больничной койке. Она всему виной. И смотреть мне на Олега тоже не хотелось.
В его лице, я понимала, что увижу врага.
Я рассматривала сложенные в замок руки, кусала губы, дышать было тяжело, в носу все щипало.
Его шаги.
Я, даже не видя этого, понимала, что он прошёл от двери к койке.
Тяжёлые шаги, как будто бы обессилевшего, напрочь лишенного жизни человека.
Мне кажется, он даже подволакивал ноги.
Я только сглотнула. По горлу прокатился комок слюней, заставляя все тело забиться от боли.
— Варь Варюш, родная моя Варечка...
42.
