Измена

 — Но бывало и получше.

— Нужно поесть, — заявила Дина, снова беря поднос в руки и усаживаясь рядом со Златой. — Тут грейпфрут есть, круассаны, кофе… Что будешь?

— М-м-м, я вообще на еду смотреть не могу, — простонала Злата, прикрывая глаза.

— А чего тебе на неё смотреть? Ешь с закрытыми глазами. Или боишься промахнуться мимо рта? — Она взяла половинку грейпфрута, посыпанную сахаром. — Может, чего другого хочешь?

От аромата кофе Злату подташнивало, но она стойко держалась, надеясь на то, что аспирин вот-вот подействует.

Вчера вечером она оказалась у подруги дома вместе с чемоданами, и Дина, ни слова не говоря, отступила в сторону, давая ей войти. Ни вопросов, ни каких-либо разговоров не было. Дина знала, что если подруга решит поделиться с ней, она поделится. А нет — значит так нужно.

В общем, что бы там вчера ни было, было ясно одно — Злата накануне сильно перебрала…

— Нет, хочу умереть, — подытожила она ощущения от своего состояния. — Что я вчера вытворяла?

Дина усмехнулась, принимаясь за грейпфрут.

— Да ничего такого, но, кстати, у тебя отличный голос, зря ты его скрываешь.

— Голос? — Злата приоткрыла один глаз, не понимая, шутит Дина или нет.

— Ну, да. Ты вчера с таким чувством пела что-то вроде: «Завтра будет праздник — первый день моей свободы, о, майн Гот! Завтра будут танцы в гордом одиночестве и полный джа-а-а-аз».

— О, Боже! — Злата прикрыла лицо краем одеяла, мечтая провалиться сквозь землю. А потом ей на память пришла сцена, которая произошла у них с Владом, и ей стало ещё хуже, а желание умереть выросло до огромных размеров.

Это было мерзко и жутко неприятно. А ещё очень больно, потому что только сейчас, наверное, Злата поняла, что всему пришёл конец… Всему её самообману пришёл конец, но почему же даже сейчас, когда понимала, что это была ложь самой себе, внутри так невыносимо жгло от боли? Это вчера она была такая гордая, и её эмоции были подпитаны алкоголем и лже-смелостью. А сегодня все обстоятельства разговора с мужем предстали перед Златой во всей своей жестокой и пугающей простоте. Это конец. Нужно принять это и смириться, потому что если сейчас что-то делать, если бросаться на колени, умолять, уговаривать… Если сейчас добиться того, чтобы эта агония была продлена, дальше будет только хуже. На смену судорожному, отчаянному, суррогатному и болезненному лже-счастью придёт полный крах. И новая боль, должно быть, гораздо большая, чем та, что у неё имеется сейчас.