Тот понятливо кивнул, и сразу тронулся с места, выруливая со двора.
— Платон Александрович!
Порывом студеного ветра меня качнуло, заворачивая полы пальто и леденя коленки в тонких чулках, и Платон подхватил меня под локоть:
— Пошли скорее, а то холодно, — и повел к подъезду, словно это я приехала к нему в гости, и он на правах хозяина ведет меня к себе домой.
Поднимаясь по широкой подъездной лестнице на мой этаж, настойчиво придавал мне ускорение, подталкивая под попу. На мои попытки остановиться и начать выяснять отношения, злобно отвечал: — Шагай быстрее, — и снова подталкивал.
— Доставай ключи, — зарычал, когда перед самой дверью я еще раз попыталась что-то сказать.
Сам открыл замок, и запихнув меня в квартиру, захлопнул дверь.
— Раздевайся, — скомандовал ледяным тоном.
Дернул меня, разворачивая к себе спиной. С силой толкнул на себя, и сзади впился в шею требовательным, жестким, обжигающим кожу поцелуем.
— Платон… — я еще пыталась что-то спросить, вздрагивая под его губами.
— Заткнись, — жесткими пальцами ухватил за подбородок и повернул мое лицо к себе. Яростно впился в губы. Оторвался на миг и выдохнул: — Раздевайся, иначе за себя не отвечаю…
С задранной до талии юбкой, в расстегнутой, спущенной на локти блузке, я сидела на тумбочке в своей прихожей. Разведя до предела ноги в тонких чулках и откинув назад голову, стонала, хрипела и кусала губы, пока мужчина с рычанием, жестко и резко входил в меня.
Дрожала в мучительном нетерпении.
Царапала его плечи под белоснежной офисной рубашкой, словно кровью измазанной росчерками моей помады. И просила еще, снова, еще…
Кричала что-то ругательное и злое, когда он вдруг останавливался. Дергала его к себе и опять впивалась в ткань рубашки, пытаясь через нее добраться до его гладкой кожи, чтобы оставить на ней отметины от своих ногтей…
Срывала горло от криков. Дрожала и задыхалась от бешеного темпа, когда мы были уже в спальне, и от его жестких толчков в мое тело кровать с силой вбивалась в стенку.
Мычала, забывая дышать, когда его губы накрывали мой рот, и странным образом понимая, что дыхание мне вообще не нужно.
И долго, мучительно долго сотрясалась в диких сладких судорогах, прижатая мужским телом, своей тяжестью заставляющим разделить с ним это мое удовольствие…
— Что ты творишь, Платон? — спросила, когда мы, опустошенные, лежали на кровати — он, раскинувшись на спине, я на боку, затылком упираясь в его плечо.
