Селен потратит то, что осталось от его жизни, как объект презрения. Каждый день его жизни будет напоминать ему о товарищах, которых он предал и стал виновником их смерти. Каждый день его жизни будет напоминанием остальным о судьбе, постигшей тех, кто подводит своих братьев по оружию. Он будет причиной ваших страданий, связанных со сном на открытом воздухе. С этого дня Селен останется не более чем ходячим смертным приговором. Его единственный шанс на искупление – смерть в бою.
Корбулон дал мужчинам немного подумать над его словами, прежде чем повернулся к Пуллину и издал тихий приказ.
- Избавься от тел. Церемония казни окончена.
Затем он развернул своего коня и пустил его рысью, возвращаясь к воротам лагеря, не дожидаясь своего преторианского эскорта.
Макрон вышел и развернулся к своим людям.
- Вторая когорта! Направо! Марш!
Когда он увел их прочь, два последних преторианца собрали черенки от кирок и бросили их в заднюю часть тележки, чтобы вернуть их на склад.
Пуллин отпустил остальных легионеров своей когорты, затем перерезал веревки, связывающие Селена, прежде чем приказать легионеру перетащить избитые тела в яму, вырытую недалеко от отхожей канавы, где он был вынужден похоронить их без церемоний.
Той ночью легионеры Третьей когорты сгрудились вокруг своих костров, пытаясь согреться, пока холодный ветер несся по долине. После казни их товарищей мрачное настроение охватило их всех, пока они продолжали выполнять свой долг, удлиняя траншеи, все приближавшиеся к городским стенам.
Каждая центурия по очереди проходила по тянувшемуся рву, минуя тех, кто возвращался уставшими и грязными со своей смены. Затем начался утомительный труд по взлому земли и поднятию отвалов, чтобы создать уступ, чтобы защитить их от стрел и камней, выпускаемых в них защитниками. Вернувшись на свои позиции, остаток дня был потрачен на копание укрытий в земле и сбор дров.
Когда сгустились сумерки, из ворот показалась телега с пайками для двух когорт, изгнанных из лагеря.
Половина рациона ячменя вместе со всем остальным, что удалось собрать, добавлялась в каждый котел, чтобы получилась похлебка, которую затем разливали по личным котелкам. Ужин, каким бы он ни был, не помогал облегчить голод, разъедающий их кишки, и единственным настоящим утешением было временное тепло в животах. Все вылизали свои котелки и сели у костров в попытке согреться, разговаривая приглушенным тоном, или пели, пытаясь поднять настроение.
