Это было бы слишком нереально – неподходящие мечтания для подпоручика захолустного армейского полка, как он подозревал, с весьма унылыми перспективами на будущее…
– Что же теперь? – тихо повторила Ванда, приблизилась к нему почти вплотную, обдав нежным, неуловимым ароматом духов. – Милый Ахиллес Петрович, неужели вам нужно что-то объяснять? Я люблю вас, – сказала она просто. – С очень давней поры, с тех самых пор, как мы впервые танцевали на балу в Дворянском собрании. Честное слово, это не очередная детская влюбленность, которыми частенько страдают гимназистки.
Я уже достаточно взрослая, чтобы разобраться в своих чувствах и отличить очередной всплеск симпатии от чего-то настоящего. Я люблю вас по-настоящему, по-взрослому, всерьез. С того самого бала. Только пришлось прятать чувства за вечной иронией, за острым язычком – такое часто случается и с девицами, и с мужчинами, вы ведь знаете…
Она говорила совершенно серьезно, никаких сомнений не оставалось.
– Ванда, я и подумать не мог… – сказал он в совершеннейшем сумбуре чувств.
– Я привык ждать от вас только шуток и насмешек…
Ванда улыбнулась ему совершенно взрослой улыбкой:
– Это была маска, милый Ахиллес Петрович. Смею думать по некоторым признакам, что и я вам не безразлична. Девицы научаются перехватывать мужские взгляды и понимать их значение очень рано, гораздо раньше мужчин, так уж они устроены… Я ведь не безразлична вам, правда?
– Я и подумать не мог… – сказал он, запинаясь.
– Вы казались неприступной, как мраморная статуя…
– А между тем я живая, – сказала Ванда, и ее глаза лучились искренностью, они были прекрасны, заставляя сердце Ахиллеса колотиться, как набатный колокол. – И люблю вас по-настоящему. И не безразлична вам, я это читаю по вашим глазам… – Она придвинулась совсем близко, положила Ахиллесу руки на плечи. – Я гордая, кровь предков, сами понимаете, – но время шло, а вы никак не давали мне понять о своих чувствах.
В конце концов я не выдержала и решила объясниться сама… Я ведь не упала в ваших глазах? Как-никак героиня великой русской поэзии однажды поступила точно так же, – и считается «милым идеалом»…
– Ну что вы, Ванда, – сказал Ахиллес, чуть задыхаясь. – Вы были и остаетесь для меня символом чего-то чистого, нежного…
– Тогда поцелуйте меня, – сказала она, опустив длиннющие ресницы."
"Он подумал, что непременно выругает себя. Потом. Если выругает.
