Я привык к чужому страху; люди боялись меня из-за моего имени и татуировки Каморры. Даже если они не знали меня, они боялись меня, потому что видели меня в клетке или потому что понимали, что я ничего не чувствую. Это глубоко выбило из колеи большинство людей, когда они поняли, что мое пустое выражение лица не было вынужденным. Это было естественно.
Киара слегка пошевелилась. Она уже спала, но ни мой разум, ни мое тело не жаждали сна. Обычно после пыток у меня не возникало проблем со сном. Пульс у меня не участился, кровь не закипела, и все же на этот раз, лежа рядом с Киарой, я ощущал какое-то внутреннее беспокойство.
Я не был уверен, почему так сильно отреагировал. Может быть, потому, что как моя жена я чувствовал себя обязанным защищать ее.
В конце концов я выскользнул из постели и вышел из комнаты. В этот час в доме и в саду было тихо. Люди покинули вечеринку, пока мы с Римо были заняты Дюрантом. Я предположил, что Лука настоятельно посоветовал им уйти. Тьма никогда не таила для меня таких ужасов, как для Киары.
Я наслаждался его мирной тишиной. Я спустился вниз и, следуя за легким ветерком, направился к французским окнам.
Как и ожидалось, Римо тоже не спал. Он стоял на вершине холма и смотрел на океан. Он не потрудился надеть брюки или рубашку после того, как мы закончили с Дюрантом. Он стоял только в одних трусах."
"Его тело напряглось при моем приближении, но затем его мышцы расслабились. Я остановился рядом с ним, но он не обернулся. Запах меди заполнил мой нос, и мои глаза прошлись по его телу.
Даже в тусклом лунном свете было видно, что он даже не потрудился привести себя в порядок.
— Почему ты все еще в его крови? — с любопытством спросил я.
— Когда в нашей жизни был хоть один день без крови? — он бросил мне мои предыдущие слова. Я нахмурился. Римо был в странном настроении. — Ты знаешь, какой сегодня день?
— 25 апреля, — ответил я, хотя знал, что он не это имел в виду.
Он повернул голову, и выражение его лица заставило бы большинство людей убежать.
— Это ее день рождения.
— Я знаю.
— Прямо сейчас она, блядь, делает вдох, вдох, который не должна делать. Она должна гореть в аду.
В груди у меня все сжалось, как иногда бывало, когда Римо вспоминал о нашей матери.
— Мы все еще можем убить ее, — сказал я.
Римо сжал руки в кулаки.
— Да. Могли бы. — его глаза оценивающе смотрели на меня.
— Четырнадцать лет, а она все еще дышит.
— Мы можем попросить об этом Фабиано. Он поймет.
— Нет, — прорычал Римо.
