Я прижимаюсь к Павлу плечом, ловя его тепло сквозь дорогую шерсть смокинга. Его терпкий одеколон с нотками дерева и мускуса сводит с ума.
Он наконец немного оттаял после Миры.
Повернул голову, и в его глазах — не привычная усталость, а искра. Та самая, хищная, за которую я и влюбилась. Улыбается моему шепоту. С легким снисхождением.
— ...мы с тобой помиримся этой бранчой ночью, Паш... — мое дыхание горячее на его шее. — Я буду очень долго просить у тебя прощение. — Моя рука под тяжелой скатертью скользит по его бедру.
Мышцы напряжены. Чувствую жар его кожи даже сквозь ткань брюк. Касаюсь ширинки. Там — твердый бугор. Теплый. Живой. — И я готова, чтобы ты меня наказал…
Павел тихо хмыкает.
Глубоко, из груди. Возбуждение.
Я знаю этот звук. Знаю этот отклик плоти.
С такими мужиками, как он, все просто: дай им слить дурное семя, скуку после выброса адреналина, раздражение. Я же именно этим и зацепила Павла. Тем, что умею подгадать правильный момент.
Главное — Мира исчезла.
Сбежала. Проиграла.
Я ловко закидываю в рот клубнику с нашего стола. Ягода сочная, сладкая, чуть кислит. Сок разливается по языку.
— Отойду в уборную, милый, — шепчу, нарочито медленно облизывая губы. Подмигиваю. — Освежиться перед нашим танцем…
Павел смотрит на меня. Его взгляд — голодный. Знакомый. Тот самый, каким он окидывал меня в кабинете, когда я приносила отчет в коротком платье.
Он милостиво кивает. Знаю — последует за мной. Сейчас. Как только я выйду.
Внизу живота сладко ноет, предвкушение жжет.
Встаю. Пышный подол проклятого платья шуршит шелком и тюлем, цепляясь за ножки стула. Отодвигаю его с легким скрипом. Окружающий гул голосов, фальшивое пение моего дяди со сцены, звон бокалов — все это фон. Т
олько он. Моя рука скользит по его шее, касается коротко остриженного затылка. Какой он горячий, будто у него лихорадка.
— Со мной ты узнаешь, что такое настоящая любовь, Павел, — шепчу, наклоняясь так близко, что наши щеки почти соприкасаются.
Запах его кожи, его дыхание с нотками виски смешиваются. — Мы проживем долгие годы. И на рубиновой свадьбе ты скажешь всем... что я была твоей судьбой.
Он прищуривается. Глаза — темные бездны. В них мелькает не умиление, а... азарт? Цинизм? Уголок губ дергается в усмешке.
— Посмотрим, — тихо роняет он. Голос низкий, обволакивающий.
Это Обещание? Или издевка? Неважно, ведь через минут пять он вновь будет моим.
