Умываюсь холодной водой, полощу рот от крови, и едкий вкус хлора липнет к слизистой.
После сажусь на холодный бортик и провожу ладонью по волосам.
— Ты же понимаешь, что тест на отцовство все расставит по местам, — вздыхаю. — Если мой, то заберу, — расплываюсь в улыбке, — буду отцом-одиночкой, — медленно моргаю, — а что? Мне нравится идея. Что-то от баб одни проблемы.
Разминаю с хрустом шею.
— Мой, — выдыхает, — я так чувствую.
Очаровательный.
Хочу быть Ваней, потому что у Вани в жизни все просто. Если любишь, то любишь без лишних сомнений, ревности и обид.
Полюбил дуру хитрую и гулящую? Полюбил, а, значит, буду бороться за нее без всех этих страданий и размышлений о жизни.
— Паша! — опять слышу голос Божены.
Она все же прорывается на крыльцо и вновь кричит:
— Ваня! Уходи! Оставь ты уже меня в покое!
— Так ты от него ждешь ребенка, — посмеиваюсь я.
Ваня кивает.
Божена на секунду замирает и верещит:
— Он врет! Паша, это твой ребенок! Только твой! Я не была с ним! Он все врет!
— Была, — спокойно отвечает Ваня.
— Ты зачем обманываешь?
И в его вопросе нет обвинительных ноток, мужской ярости и бешенства. Он просто удивляется.
— Ты мне жизнь портишь, Ваня!
— Слушай, Вань, — я с интересом наблюдаю за бывшим Божены.
Божену охранники тащат обратно в ресторан. Она ревет, кричит и клянется, что любит только меня.
— Она опять обманывает, — Ваня серьезно смотрит на меня и садится рядом, — не любит она тебя.
— Тут не поспоришь.
— Какой-то ты странный.
— Наверное, я устал, — подытоживаю я и перевожу взгляд на Ваню, — тебя за что закрыли?"
"— За драку, — чешет щеку.
— Любимку мою два упыря обидели… Я пошел пообщаться…
— Ясно, — я ослабляю галстук и расстегиваю верхние пуговицы рубашки. — Что-то мне подсказывает, что Божена решила так от тебя избавиться.
— Так и есть, — Ваня кивает. — Но мне надо было многое переосмыслить, и я переосмыслил, — смотрит перед собой взглядом настоящего философа, — и когда все переосмыслил, то мне… — смотрит на меня, — и УДО одобрили. И как вовремя, Паша.
— Другой бы мужик не стал бы связываться с Боженой после…
— Но я не другой мужик. Вот и все, — и опять смотрит перед собой. Пожимает плечами. — Зачем мне смотреть на других, — бьет себя по груди, — главное, что тут.
Встаю. Подхожу к пиджаку, что лежит на брусчатке в нескольких шагах, и возвращаюсь к Ивану.
Зачем-то с ним делюсь кусочком своей жизни:
— А я вот из-за Божены развелся, — хмыкаю, — двадцать пять лет был женат… Хотя… Нет… Двадцать три года.
