— Не было у меня вины, — с мужским вызовом откровенничает мой бывший муж, — я был в своем праве оттрахать любую бабу, которая мне понравится.
— Вот же сволочь… — шепотом отвечаю ему.
— И ты, — он вскидывает руку, в которой держит мои туфли, в мою сторону, — позволила мне так думать.
— Так это я виновата?
— Да.
Он швыряет мои туфли на мокрую от росы траву перед крыльцом. Одна падает на бок, вторая подпрыгивает и замирает каблуком вверх.
Вновь смотрит на меня, а я почему-то его не прогоняю, хотя стоило бы.
Зачем мне все это выслушивать? Зачем вникать в его обвинения?
— Еще пять лет назад я бы мысли не допустил о другой бабе, Мира! — повышает он голос.
Ему отвечает лаем собака на соседней улице.
— Ты будешь спорить со мной или нет, Мира?! — рявкает Паша. — Давай, начинай говорить, что я охамел и чтобы валил со своими тупыми обвинениями к Божене!
А я почему-то молчу. Только перила балкона сжимаю до боли в суставах.
Позволила думать?
Позволила думать, что он имеет право на любовницу и отношения на стороне? Меня пробивает короткий озноб до костей.
Да, позволила.
Наверное, надо быть сегодня ночью откровенной и честной, чтобы мне и Паше освободиться. Я… сейчас чувствую его усталость, и сегодняшние наши провокации друг для друга, наверное, были последними вспышками той любви, которая нас столкнула.
— Позволила, — тихо отвечаю я.
Паша замирает в удивлении. Он все же не ждал от меня честности. Да я сама ее не ждала. Я даже не моргаю и лишь тяжело сглатываю.
Я захожу обратно в спальню, закрываю дверь.
Забираю с подоконника бутылку молока. С кровати подхватываю теплый халат и выхожу в коридор.
Обиды нет.
Ревности нет.
Гнева нет.
Я внутри — пустая, а значит, готова к правде, которую нам с Пашей стоило проговорить несколько лет назад.
Но мужья и жены так боятся быть честными друг с другом, а страх уходит лишь тогда, когда уже нечего терять.
Выхожу на крыльцо. На верхней ступени сидит Паша и смотрит на ночное небо.
— Они же мертвые…
— Кто? — испуганно спрашиваю.
— Звезды, — Паша пожимает плечами, — они же дохреллион лет назад погасли, а… мы любуемся ими.
38
— Ты никогда не любила пить молоко, — говорит Паша, когда я делаю несколько крупных глотков из бутылки.
Оно сладковатое, жирное, густое. Обволакивает весь рот.
Выдыхаю и протягиваю бутылку Паше:
— Теперь люблю.
А почему не любила?
Потому что у меня в семье было не принято пить обычное молоко.
