В этот раз Березин не врет и перезванивает ровно через три минуты:
— Все. Я у себя. Что ты хотела сказать?
Смысл ходить вокруг да около, подбирать слова? Правильно. Нет смысла. Есть проблема, поэтому начинаю с главного:
— Ко мне приходила твоя любовница.
В трубке молчание.
— Леша, отреагируй как-нибудь, чтобы я знала, что ты жив, в сознании, и до тебя дошли мои слова.
— Не понимаю…
— Что тут не понятного? Ко мне пришла твоя Мариночка.
— Не моя, — поправляет на автомате, но я пропускаю это мимо ушей.
— Прокина приходила ко мне.
— За…зачем?
Кажется, у него проблемы с голосом, потому что звучит он ну очень бледно.
— Сам как думаешь? — невесело усмехаюсь в трубку, — рассказывала подробности вашего интимного счастья, просила меня оставить вас в покое и не мешать Вселенскому счастью двух влюбленных голубков.
— Кира! — по ту сторону что-то гремит. Кажется, кто-то свалился со стула, — черт! Надеюсь, ты не стала ее слушать?
— Почему же не стала? Стала.
Это было очень интересно и поучительно.
— Что бы она ни сказала – все не так! Не правда!
— Ты еще скажи, что я не так поняла, — хмыкаю, — и тогда мы вернемся к тому, с чего все начиналось.
— Я убью эту суку, — очень натурально рычит Березин.
Но то ли у меня уже иммунитет к его речам, то ли я стала старой циничной теткой, которая ничему не верит, но у меня внутри от этих слов не плавится.
Я теперь все делю на два, а может и на десять.
— Какой смысл? Эту суку ты выбирал сам, Леш. Сам возил, сам балдел, сам саперы раскладывал.
— Кир… не начинай, пожалуйста.
— С работой у нее, кстати, как? Рекомендации получила?
— Я откуда знаю, — бурчит он, — меня это не касается.
В этот раз я мужу верю. Слишком уж грубо играла Прокина и во время визита, и во время того телефонного разговора, когда я заставила Березина включить громкую связь.
Да и не выглядела она, как человек, у которого все схвачено. Скорее, как змея, которую загнали в угол, и теперь ей только и остается, что брызгать ядом.
— Она как-то заходила, спрашивала про работу. Я ее выгнал.
Надо же, какой аттракцион неожиданной откровенности.
— Так ее же уволили? — напоминаю с горькой усмешкой.
— Отработка две недели.
