— Алексей? — Андрей Михайлович поднимает брови, выказывая удивление, — чем обязан?
— Извините, что без предупреждения, — вытираю руки о брюки. Почему-то ладони вспотели, и сердце глухо в груди. Бум, Бум, БУМ!
Как меня все это раздражает! Я чувствую себя нашкодившим пацаном, которому надо покаяться перед строгим учителем. Возможно даже прилетит по заднице, а деваться-то некуда. Прокина по-хорошему не понимает!
— Проходи, присаживайся, — он улыбается, а глаза внимательные. Старый лис чувствует, что меня потряхивает, и не скрывает своего интереса, — рассказывай, что тебя привело ко мне?
— Проблемы.
— По сделкам?
— Если бы, — дергаю галстук, который как будто затягивается с каждым мгновением все сильнее и сильнее, — я по семейному вопросу…
— По семейному? Что-то случилось с Кирой? — в голосе прорезается искренняя забота. И я чувствую, как от подкатывающего стыда немеет язык.
— Все хорошо с Кирой…то есть не очень…то есть не совсем.
— Прекращай мычать! Давай ближе к делу.
— Я бы хотел попросить вас об одолжении. Не могли бы вы уволить Прокину.
— Что? — он хмурится, пытаясь понять, зачем мне это нужно, — при чем тут Марина?
— Понимаете…у нас возникли сложности из-за нее.
Он не отвечает секунд пятнадцать, а потом на его лице появляется дикое изумление:
— Ты что, закрутил роман с моей помощницей?
— Нет! — на автомате возражаю и тут же бездарно краснею под тяжелым взглядом.
Михалыч смотрит на меня, как на душевнобольного.
Потом поднимается из-за стола, отходит к окну, долго рассматривает проезжающие внизу машины:
— Андрей Михайлович…
— Будь моя воля, я бы уволил не ее, а тебя, — глухо произносит он, — как ты вообще мог? Как посмел?
— Ничего у нас с ней не было.
Оборачивается, смотрит исподлобья, и у меня слова в горле застревают. Он похож на моего отца. Тот смотрел так же.
— Почти ничего.
— И Кира узнала?
— Да, — через силу признаюсь и отвожу взгляд.
— И как она? — горько спрашивает Михалыч.
— Ну как… ругается….
— Ругается? — переспрашивает он.
— Ну да.
Я не могу сказать о том, что время ругани прошло, и теперь настала эра пустоты. Язык не поворачивается. Кажется, что если озвучить, то все станет еще хуже. А я не хочу хуже. Я хочу обратно, в то время, когда дома было хорошо, тепло и уютно. Когда жена встречала меня ласковой улыбкой, и за ребрами не гудело и не давило при каждом движении.
